Падает, ударяясь – хрустит толстый сук, еще один, и еще, и еще – и вдруг видит, как ломает своим многократно отяжелевшим телом иссохшие, прогнившие изнутри ветви Иггдрасиля, летит мимо ствола, поросшего грибами, изъеденного жуками и червями, воняющего трухлявой древесиной, умирающего – или давно умершего. Облетают сухие листья, теряются в водовороте страшной бури, не прекращающейся даже здесь. Он видит корни, истощенные, гниющие, покрытые вязкой черной слизью, подточенные вредителями – эти вздутые вены мироздания из последних сил удерживают мир или миры – один, два, девять, сотни, тысячи; удерживают его на границе тут и там, на пороге избушки старухи с костяной ногой, сделай шаг – назад не вернешься. Пахнет ужасно, запах – как из его рта: гниль, мертвечина. Смерть. Падение прекращается. Грецион ударяется оземь и, на миг оглохший, тут же слышит громогласную музыку сфер – она заглушает даже мысли. Небо мерцает и искрится разрядами фиолетовых молний, гневом сотен громовержцев, характеры у них – скверные, власть – великая; небо штормит, идет волнами, но никакого неба на самом деле нет, только непроглядная чернота и страшные вспышки света – причудливая зарница, которую Грецион в детстве так любил рассматривать через цветные стеклышки калейдоскопа, пока не становилось страшно, пока не оглушал первый раскат грома, пока жестокосердная бабка не кричала: «быстро домой!» Небесные вспышки отражаются в черной, зеркальной, занесенной невозможным снегом земле, и мимо проплывают густые черные виноградники, шустрыми лозами тянущиеся вверх, и вот уже совсем рядом огромные черные монументы, может – храмы, может – обсерватории: резные массивные колонны и пирамидальные вершины столбами черного заледеневшего дыма прорезают пейзаж, торчат зубами драконьей пасти, протыкают несуществующее небо Гипербореи.
Это то, что есть на самом деле? Или то, что он желает видеть?
Неважно. Здесь пахнет вином. Здесь Источник – он слышит его журчание!
Делает шаг и преодолевает многие километры, будто шагает по воде – смотри, смотри, апостол Андрей! Легкий, невесомый, призрачный, тень в мире теней, слышит перешептывания фантомов – может, Гиперборейцев? – чувствует их незримые осуждающие взгляды, и наконец видит его. Там, на возвышении – на холме Бен-Бен, Голгофе, горе Синай? – Источник с черной застоявшейся водой, покрытой цветной пленкой; у Источника чаша из черепа – бедный Берлиоз, что стало с тобой! – поросшая, сомнений быть не может, голубой травой; никакого золота, никаких рубинов, никаких изумрудов. И внизу у Источника смиренно сидят – не обсчитался ли? – двадцать четыре старца, двадцать четыре Бессмертных с мутными лицами – и Моцарт, и Гёте, и Шлиман. Двадцать четыре Бессмертных в белых одеждах, лишь четверо – в золотых: четверо алчущих вод Источника, четверо его, Грециона, проводников, темных апостолов – не телец и не орел, не лев и не ангел, а Кхидр, Понсе де Леон, Геродот, Александр. И они, Бессмертные, только и делают, что смеются – но Грециону некогда разбираться, над ним ли, над суетной жизнью ли, над вечностью ли. Шаг, другой, и вот он – ноги замерзли, глаза болят, как больно, как больно! – уже держит в руках чашу; берет ее и чувствует, как под ногами шевелится предательская голубая трава, что поет, голубая трава, что крушит железо, сталь и его кости, – въедается в них ненасытной гусеницей, обтачивает, но боли нет, есть лишь разочарование. Быстрее, быстрее! Он зачерпывает густую черную воду и вдруг чувствует, как ноги сковали виноградные лозы. Дионис – вокруг головы кружат золотистые пчелы, – сидит рядом, на каменном краю Источника, словно на руинах древней крепости, и насвистывает безумную мелодию, взывая к танцу сатиров и менад, и они действительно пляшут среди заснеженных виноградников. Дионис ухмыляется, растворяется черным дымом, липнет к телу и, не обретая формы вновь, говорит так громко, что дрожат камни, что прекращают хохотать Бессмертные.
– Пей, – говорит он. – Пейпейпейпокаестьшанс! – Голубая трава поет, и эта безумная мелодия – сфер, Диониса, сатиров, голубой травы, – наполняет все существо Грециона. Кипит кровь, руки давно обратились в кости, оплетенные голубоватыми листьями, но и кости недолговечны, они рассыпаются в прах, ветер пеплом разносит их по миру… И тогда, пока кубок не выпал из рук, Грецион касается отчего-то иссохшими, как после годов странствий по пустыне, губами черной воды – горько-сладкой, пресно-соленой, остро-кислой, – и уже опрокидывает кубок, чтобы сделать первый – единственный! – глоток, больше ему не надо…
художник
Стойте! Я снова должен вмешаться, снова прервать собственный рассказ, потому что я хочу…
Нет, нет, кого я обманываю?! Я
