Но вскоре сворачивает на другую улицу, проходит мимо страшного теракта, – но узнает об этом из новостей в телеграм-канале, на который – единственный, по его мнению, достоверный, – подписан. Проводит время в кофейне недалеко от художественной галереи, сидит в ожидании Грециона – в его случае почти Годо, вы правильно угадали аллюзию, – но, по законам жанра, не дожидается. Тогда оплачивает счет – без чаевых, конечно, хотя услужливые официанты были милы и тактичны, – и начинает ходить взад-вперед по улице. Ловит настороженные взгляды полицейских – все они взвинчены после произошедшего. Наконец понимает, что ждать бессмысленно. Рыба сорвалась с крючка! Мир продолжает раскачиваться, сюрреальное тонкими струйками вновь течет в реальное, а он хочет, чтобы все оставалось реальным, похожим на книги Достоевского и Толстого – вечно перечитывает одно и то же, давно не открывает никаких новых смыслов. И вот Тарас Сундуков, этот выродок рода человеческого, возвращается в кафе – официанты рады, может, теперь сердце иностранного посетителя растает? – и бегает глазками, вновь ловя взглядом каждую пылинку, каждый атом и уже продумывая план Б. К чести Сундукова, он всегда был хорош в доскональном планировании чего бы то ни было, жил по законам Аристотелевой логии, где А=А, где истины неподвижны, где красавицы всегда остаются красавицами и не обращаются жуткими старухами, где нет места процессуальности Гегеля. Сундуков видит то, что видит, и делает то, что делает.
…а Эрнест Штерн, в изощренные мысли которого, полные Красоты, Искусства и Холодной Мести, мне проникнуть труднее, заканчивает плести паутину, почти наверняка делает глоток изысканного вина и остается за ширмой, не выходит под свет софитов, но умело дергает за золотые ниточки золотыми карточками и золотыми банковскими счетами, а марионетки этого театра богатого Карабаса Барабаса, кукольного, как говорит молодежь, sugar daddy, послушно пляшут в ожидании заслуженный награды – их танец не прервать обещаниями золотого ключика, ласками Папы Карло, мудрыми словами Черепахи Тортиллы…
А потом происходит то, что происходит; тогда, когда должно случится.
Вот теперь – точка, финал, завершающий аккорд. Боги, боги, мне нечего больше добавить!
Просто включите финал моцартовского «Дон Жуана» – Don Giovanni! A cenar teco! Слышите эту потустороннюю музыку? Она говорит лучше меня.
профессор
В ушах гуляет ветер – хриплый и злобный, он завывает, но нет ни вьюги, ни метели, небо чистое, никакого снега – ни белого, ни черного, – и Грецион не понимает, что это: каприз погоды или потусторонний замогильный вой в его ушах, вестник конца, от которого не спасет даже волшебный рожок?
Грецион бродит по улицам с повязкой на голове, в тапочках – ноги давно замерзли, – с забинтованными руками, и никак не может найти галереи. Он тычет окоченелыми пальцами в погасший экран телефона, смотрит покрасневшими глазами на фантомную красную точку навигатора, но вечно выходит не туда: то к облезлому кабаку, то к оживленному парку, то к тупику, то к модному магазину. Город играет с ним, путает, пытаясь, наверное, вывести наизнанку, где попивают солнечное вино Атлантиды Люцифер и два его мерзких прислужника, и красная – кровавая! – точка на карте скачет туда-сюда. От него отреклось не только время, но и пространство. Значит ли это, что он близок к Источнику? Значит ли это, что наконец стал сверхсуществом – черной дырой, меняющей сам узор вселенной? Значит ли это, что Кхидр, Понсе де Леон, Геродот, Александр витают где-то над ним, как страшные ветхозаветные ангелы – кольца да глаза, кольца да глаза, – и наблюдают, изредка изменяя реальность? Или то – проделки черных богов, Гекаты и Диониса, его новых неразлучных спутников? Отражение в витринах – хохочущий черноглазый бог в венке из виноградных лоз, – говорит за себя.
Главное – в руках волшебный рожок.
Главное – цель близко. Главное – Гиперборея близко. Главное – Источник близко. Он считает мертвых птиц под ногами, как овечек, чтобы успокоиться, но сбивается на втором десятке, перестает; теперь не обращает на них внимания, как и другие: взрослые, дети, шарахающиеся от его черных мыслей, тянущихся следом слизня, полицейские, старики, промоутеры, продавцы, даже бездомные, тоже пятящиеся при виде его, Грециона. Люди пялятся на него, думают, что он сбежал то ли со съемочной площадки – нет, это не «Пушки акмибо!», – то ли из сумасшедшего дома, но не бьют тревогу, не звонят в набат, не включают бэт-сигнал в чистом небе. Некоторые подходят, предлагают помощь полушепотом, но Грецион отскакивает в сторону, ведь их руки черны, они утащат его с собой под землю, все это – стражи врат Источника. Они ведь не знают! Не видят ни торчащие кости, изъеденные голубой травой, ни поломанные крылья, ни волшебный рожок, ни виноградные лозы на челе.
