Грецион закрывает карту – бесполезно! – и позволяет ногам самим вести его, поддается волшебству музыки сфер и зову Бессмертных покровителей, идет, влекомый истошным карканьем короля воронов, который желает разделить с ним глоток из Источника, чтобы черные перья обратились багровыми, чтобы стать фениксом и вознестись к солнцу, к Фебу, к Гиперборее, раствориться в ее вечности. О, непобедимое солнце, о, первородный огонь, обожги ступни, но укажи путь, укажи, укажи!
Ступни обжигает – но от холода. Грецион вываливается из тапочек, шаркает, как последний старик – а сколько лет ему? двадцать, сорок, восемьдесят, сто, двести? – но шагает дальше. Трет слипающиеся глаза – как хочется спать! – но спать нельзя, сон – это маленькая смерть, сон – это один и тот же кошмар, это мертвое лицо Лены, Елены Прекрасной, дикой богини, дочери нового тысячелетия; а он охотник, он – Орион, она стала его добычей, и негоже охотнику жалеть дичь, жрецу – жертву, богу – смертного.
Вдруг его хватают за руку. Грецион готов поднять взгляд, готов увидеть черные очи Диониса, винную кровь на его губах, но видит лишь испуганные глаза Сундукова: тот говорит нечто невнятное, щебечет, как десяток канареек в клетке, и тянет Грециона за собой, а тот не сопротивляется – пусть черти тащат его в омут, ведь там, на дне, обязательно найдется сверкающий клад морского царя, и он пожалует ему в награду полцарства, но Грецион откажется, попросив взамен всего ничего: глоток из Источника, глоток, глоток, глоток, глотокглотокглоток. Сундуков усаживает его за столик, подвигает чашку чего-то горячего, и Грецион выпивает залпом, обжигая рот, горло, губы – только потом, с запозданием – связь вселенной барахлит, это точно! – до него доносится «глинтвейн».
Сундуков тараторит, тараторит, тараторит, а Грецион не понимает ничего; в голове – раздрай, в голове – библейский вихрь, в голове сносит мысли, эти хлипкие домишки обреченного Макондо; он слишком много знает, он слишком умен, он – Чацкий, и горе ему от ума, ведь ум – ха-ха! – сводит с ума, ум стирает грани между знанием, фантазией и действительностью.
Наконец Грецион спрашивает.
– Что вы говорили, Тарас?
– Я говорю, – почему-то шепчет тот, поглядывая на официантов. Не стражи ли они волшебных врат на границе с вечностью, не должен ли он, Грецион, знать правильные слова, какие знали древние египтяне? – Что вы ищете, Грецион Семеныч? Что вы ищете?
– Что я и ищу? Что я ищу? Разве вы не знаете, разве не для того рассказали мне? – Грецион повышает голос. – Я ищу его, Источник. И ее, Гиперборею. И ее, вечность. Разве не чувствуете вы, что она рядом? Не слышите, как играет музыка сфер, ее музыка? Как сыплет с небес черный снег, ее снег?
Тарас смотрит на него, пожирает глазами, и испуг на лице сменяется мерзкой ухмылкой. Он похож на Кортеса, на короля-бога конкистадоров, уверовавшего в свою правду, готового рубить и сжигать во благо великой цели, возжелавшего стать солнцем разума для дикарей, сделать их мир правильным.
Все смешалось в его голове, в этом доме Облонских без стен, окон и дверей: конференция и рокочущие полубожки вокруг седого старца, раскопки и холодная августовская ночь, глубокая могила; белые стены врачебного кабинета и страшное «Абракадабра!»; флейты нимф, сатиров и провод утюга; империи смерти и бесчисленные манекены в метро; плачущая Оля Мещерская, испуганные глаза Сундукова; и голубая трава, голубая трава, что поет, голубая трава, что крушит железо, сталь и его кости! Он давно спустился в этот Ад, в Аид, во владения Асуров; и спуск этот бессмысленный, ведь нет в руках его, Грециона, волшебной лиры, не помогают ему божественные покровители, и теперь он проиграл, он обернулся, он остался в этом мире перевернутых вещей, и нет ему спасения, кроме как испить из Источника. Может, Источник – воды Леты? Может, вечность – забвение? И он, Сундуков, никакой не Харон, нет, как можно было подумать, он губитель, он душитель, он губитель-душитель с карамельным латте в руках, он любитель юных ножек и бедер. Да, да, да, конечно, ведь он критиковал его лекции, донимал и валил его студентов, вечно оспаривал истины нового мира, мечтал столкнуть в пучину, но боялся, никак не находил сил.
Сундуков потешается. Сундуков рад, как никогда в жизни. И вот он толкнул его. Сначала тогда, на конференции, как все они, потом – после ночного звонка. Околдовал зачарованными словами! Кто ты – Сундуков? Колдун, мидийский маг, видавший рождение Христа, дядька Черномор, очерненный Мерлин, соблазненный богатством, или Саруман многоцветный, безумный старец? Ктотыктотыктоты?
Грецион вскакивает, хватает кружку, разбивает об пол – демоны боятся огня и грохота, демоны боятся огня и грохота, демоны боятся огня и грохота, – а Сундуков сидит, улыбается, не двигается. Только глаза все так же бегают. Вниз-вверх-влево-вправо-вниз-вверх.
– Нет! – кричит Грецион что есть мочи. – Нет, ты не посмеешь! Это ты! Ты не заберешь у меня вечность! Ты не заберешь у меня Гиперборею! Услышь мой трубный глас и сгинь!
