Его вырывают с корнем: мир кружится, гремят взрывы – нет, господин Шлиман, вы не дождались, вы слишком рано начали взрывать новую Трою! – звук перепутывается со светом, пространство – со временем, и снова несутся мимо прогнившие ветви мирового древа, и смеются Бессмертные, но их смех меркнет перед тем последним, что слышит Грецион в этой Гиперборее, в этой волшебной стране счастливых солнечных долгожителей, спрятанной за дверцей платяного шкафа сознания; меркнет перед яростным, сводящим с ума хохотом Диониса, перед его отчего-то великанской фигурой, перед черными – в винной крови, – губами и такими же глазами, в которых Грецион видит свое отражение: глаза красные, волосы растрепанные, на голове – венок, на губах – черная кровь. А Дионис смеется, смеется, смеется, и вдруг разрывается пламенем, и рождает мир – ибо мир есть, будет и был вечным огнем, – бренный, плотный, лишенный даже мечтаний о вечности; и заходит солнце над Гипербореей, и, и, и…
…и Грецион вдруг понимает, что целует холодный мраморный пол галереи. Ударившись о твердь реальности, неистово кричит – так не кричит ни один зверь и ни одна птица, – кидается на мямлящего, валяющегося в обрывках полотна Сундукова, хватает его за горло, но никак не может задушить. Феб, среброкистый Феб, его Феб, солнце Гипербореи, свет во тьме, подходит сзади, крепко сжимает, оттаскивает, а Грецион кричит, кричит, кричит, но вскоре, обведя глазами обрывки полотна, обрывки своей вечности, вдруг замолкает и просто
Смотрит он и когда приходит охрана с полицией, когда скручивает его, Сундукова, Феба и увозит в участок будто бы на ладье смерти – нет, на настоящем пароме, на «Титанике», на «Атлантиде», да, да, дрожите, господа из Сан-Франциско! – смотрит в суде, когда подкупленные сладкими словами и душистыми купюрами судьи, эти кафкианские вершители судеб, шестеренки Процесса, выносят приговор не столько юридический, сколько нравственный – «безумен!»; смотрит, когда к радости Эрнеста Штерна – паук смеется в центре паутины, дергает ниточки, вершит месть, – его определяют в лечебницу, где бьют, пинают, поливают ледяной водой, привязывают к кровати, ставят капельницы, заставляют мочиться под себя, вместо воды по ночам лишь прикладывают к губам – Крысобои! – мокрую тряпку; смотрит, когда Феб, явившийся на колеснице в погожий солнечный день, забирает его, возвращает на Олимп, где кончилась зима – Персефона вернулась, вернулась! – где позеленели деревья и распустились цветы, названия которых он позабыл; смотрит, когда Феб определяет его в санаторий, где застыло время мифологическое, где живы еще предания о богах и героях; смотрит в редкие моменты их встреч и бесед, когда приходится вспоминать Лену, Штерна, Сундукова; смотрит, часами в полном одиночестве разглядывая отражение в зеркале над умывальником – холодная вода журчит, зубная щетка в стороне, – и видя там непонятно кого: себя, Диониса, Диониса, себя? Блаженный, облаченный в вафельный халат-тогу седой старец сорока лет в волшебном санатории с панорамными окнами, с дивным садиком, с пустующей парковкой и нежно-голубой, с изображениями резвящихся дельфинов плиткой в ваннах, смотрит…
…и взгляд его просит вечность.
Сложно не заметить бога Диониса в этом романе, однако многих может удивить его поведение и атрибуты: кровь, черный туман, вечные разговоры о смерти и возрождении… На самом деле Дионис, к которому нас приучила поп-культура (возьмите ту же игру «Hades») и классический набор «школьных мифов» – лишь одна из вариаций этого бога. Те, кто читал «Тайную историю» Донны Тартт, обязательно поймут меня. Фигура Диониса использовалась, само собой, не только в античности, да и в те времена не одно вино пользовалось его благословением: он попадал в руки орфиков, неоплатоников, христианских мистиков, алхимиков, потом добрался до немецких философов XIX века и, наконец, оказался в руках у Фридриха Ницше, который громче остальных и провозгласил противостояние «аполлонического» и «дионисийского», Феба и Грециона, если угодно.
Попробуем немного разобраться в истоках этого образа, посмотреть на его темные стороны и понять, почему из него – согласно некоторым учениям, – родилось все мироздание. Будет непросто. Я предупредил! Готовы? Ну и отлично. Если вы дошли до конца романа – то точно готовы (а если залезли в конец и решили сперва почитать статью, то ай-ай-ай так делать!).
