Смерть полностью

Они расстелили на земле одеяла и расставили по краям фонарики, создав в сумерках мягкое романтическое освещение. На подносе красиво разложена еда, которая не портится в путешествиях, и я стараюсь не думать о костяных пальцах, что методично укладывали каждый ломтик.

Полагаю, это и есть глэмпинг. Гламурный кемпинг со всеми удобствами.

– Не обязательно было заставлять их делать все это.

– Обязательно, Лазария, – очень серьезно отвечает мне Танатос. – Обязательно.

При свете фонарей Смерть похож на святого. Его тело и крылья залиты мягким янтарным светом. Тот же свет блестит и в глазах, так что они кажутся расплавленным золотом.

Во второй раз, с тех пор как мы остановились, у меня перехватывает дыхание от одного лишь его вида. Он что, всегда на меня так действовал?

Мои инстинкты сохранения желают сказать «да», но правда в том, что сейчас все по-другому. Другое чувство – словно мои глаза наконец увидели что-то, что уже знало мое сердце.

Будто услышав мои мысли, Смерть идет ко мне.

– Серьезная, прекрасная Лазария, – бормочет он, изучая мое лицо так, словно хочет увековечить его в своей памяти. – Ты украла мое одиночество и, надеюсь, никогда его не вернешь.

С этими словами он целует меня. Обвивает крыльями – и не остается никого, кроме нас со Смертью.

Я слышу каждый звук, что издают наши губы, и чувствую себя так, словно сердце мое выставлено напоказ.

Поцелуй длится долго-долго, а когда Смерть наконец отрывается от меня, я вижу его желание, тугое, как натянутая тетива.

– Лазария, что со мной происходит? Я все время хочу тебя – и не могу утолить эту жажду.

Сердце бьется еще сильнее, когда я смотрю на него снизу вверх.

– Так бывает у людей, – говорю я.

Когда они влюбляются. Но этого я не добавляю, потому что слишком боюсь.

Так что просто берусь за одежду Танатоса, потому что физическая близость – это куда проще, чем говорить о любви с заклятым врагом. Тащу рубашку всадника, и он помогает мне снять ее через голову.

Иного стимула Смерти не требуется. Руки его находят ворот моей рубахи…

Тр-р-ресь!

Ахаю, когда он разрывает ткань, обнажая лифчик. Он тянется к моим джинсам, но я перехватываю его запястья прежде, чем он испортит мне и штаны.

Хорошие джинсы трудно достать.

Под жгучим взглядом Смерти снимаю сапоги и носки, расстегиваю штаны, вылезаю из них и отбрасываю в сторонку. Всадник сдирает с себя остатки одежды и стоит передо мной совершенно голый, если не считать светящихся символов, покрывающих его тело от шеи до икр. Глифов так много, что создается иллюзия, будто его внутренности – не что иное, как чистый белый свет.

Танатос опускается на колени и своими длинными ловкими пальцами снимает с меня трусики, после чего возвращается к лифчику. Этот предмет он тоже аккуратно расстегивает и роняет на землю. Затем подхватывает меня на руки и несет на импровизированную кровать.

Только когда он укладывает меня, я вспоминаю о десятках скелетов вокруг нас.

– Я не могу при твоих неупокоенных, – шепчу я.

Танатос издает хриплый смешок.

– Лазария, у них нет ни души, ни мозгов. Они не способны понять, что мы делаем.

Однако секундой позже скелеты распадаются на части. Кости со стуком сыпятся в траву.

– Так лучше? – интересуется Смерть.

Я киваю и вздрагиваю, потому что ночная прохлада ласкает покрывшуюся мурашками кожу.

Но мерзну я недолго.

Смерть накрывает меня собой, крылья его ложатся на наши ноги. И когда я уже думаю, что страсти вот-вот накалятся, всадник нежно-нежно целует меня в ямочку между ключицами.

– Отдайся мне, Лазария, – шепчет он, щекоча меня губами.

– Разве я не делаю именно это? – удивляюсь я, запуская пальцы в его шелковистые волосы.

Он смеется, покрывая мою грудь поцелуями.

– Я не про секс.

– Тогда про что?

Мне внезапно становится как-то неловко.

Танатос медленно поднимает взгляд, и встретившись с ним глазами, я понимаю, что он имел в виду.

«Я хочу твоей любви».

Он не говорит этого, но это и не нужно.

Я качаю головой, горло мое сжимается.

– Я не могу, – с трудом выдавливаю я.

Он отнял у меня семью. Чуть не забрал моего сына. Меня не волнует, что он Смерть и это его работа. Мне плевать даже на то, что он не получает от своих действий удовольствия. Он все равно это делал, делает и будет продолжать делать, так что позиция моя непримирима.

– Что ты не можешь? – мягко спрашивает он.

Он все-таки хочет заставить меня произнести это.

– Я не могу тебя любить.

На миг всадник выглядит уязвленным. Потом боль на его лице исчезает, как не бывало. Плечи его поднимаются и опускаются – он делает глубокий вдох.

– Не можешь или не хочешь?

Я мешкаю.

От Танатоса это не укрывается.

– О, ты не хочешь. – В глазах его вспыхивает торжество, а губы кривит коварная улыбка. – Я прав, не так ли?

Не утруждаю себя отрицанием.

– Почему ты улыбаешься? – спрашиваю вместо этого.

– Если бы ты не могла любить меня, если бы была на это неспособна – это одно, – говорит он. – Но ты не хочешь любить меня по собственному выбору.

– Именно.

Да, я выбрала не любить его.

Только почему он выглядит таким довольным?