Они налетают на наш лагерь стаей саранчи. Один человек прыгает в телегу, так что та чуть не переворачивается, другой пробивается сквозь толпу скелетов.
Смерть вскидывает руку, но высвободить свою смертоносную силу не успевает. Стрела пронзает ему сердце, а долей секунды позже вторая попадает в голову.
– Танатос! – кричу я, кидаясь к нему, а по всему лагерю меж тем валятся оставшиеся скелеты, рассыпаясь по земле грудами костей.
Подхватываю заваливающегося всадника. Напавшие устремляются к нам.
– Смерть, – шепчу я, гладя его лицо.
Я знаю, он мертв, знаю, что для самосохранения мне надо бросить тело и сражаться, но я парализована паникой от вида обмякшего на моих руках всадника. Не удержавшись, всхлипываю.
Сколько раз я видела его мертвым? Раз десять? Больше?
И никогда я не чувствовала ничего подобного. Словно весь мир рушится вокруг меня. Я не могу дышать.
Мимо со свистом пролетает еще стрела, задевая мое плечо. Вскрикнув, зажимаю рукой рану, но боль вырывает меня из скорби.
Заставляю себя подняться. Руки скользкие – они по локоть в крови всадника. Хорошо еще, что я перед сном решила надеть просторную рубашку и белье. Я не всегда поступаю так, лежа рядом со Смертью.
– Не попорти девку! – кричит кто-то.
Вот тут я по-настоящему замечаю приближающихся ко мне вооруженных людей.
Я давно перестала носить клинки. Зачем, если теперь я делю ложе со своим смертельным врагом? Он был единственным, для кого я их берегла.
Только теперь, когда темные фигуры громят наш лагерь, я сожалею об этом. Слышу, как они роются в наших вещах и присвистывают, когда находят что-нибудь интересное.
– Тварь мертва? – спрашивает низкий мужской голос.
– Лучше бы так, – отвечает ему другой.
– Хватайте женщину! – приказывает третий.
Встаю в стойку, готовясь к бою и наблюдая за темными фигурами. Может, у меня и нет клинков, но я вовсе не беззащитна.
Первый мужчина подскакивает ко мне, хватает за предплечье, но чужая рука, коснувшаяся меня, тут же падает, а мигом позже я слышу глухой стук ударившегося о землю тела.
В замешательстве смотрю в сторону упавшего, но ко мне уже тянется кто-то другой. Бью его кулаком в нос.
– Твою мать! – визжит он, отпуская меня.
Очередной мародер пытается схватить меня сзади, и я с силой пихаю его локтем в живот. Он кряхтит, пятясь. Разворачиваюсь и шагаю к нему. Вижу кинжал в ножнах у него на бедре и делаю отчаянный рывок к оружию.
Пальцы касаются рукояти, но тут новый мужлан нападает на меня сбоку.
Ударяюсь оземь головой, да так, что клацают зубы.
Но я продолжаю биться. Лучше погибнуть в бою, чем пережить то, что они запланировали для меня.
Нападающий хватает меня за руку, но тут же оседает, скорчившись. А у меня нет времени думать о нем, потому что еще один тип придавливает меня коленями, и я извиваюсь, пытаясь сбросить его.
– Прекрати… сопротивляться… сука, – цедит он, приближая ко мне рожу.
Со всей силы бью его лбом в нос и улыбаюсь, слыша хруст. Мужик коротко взвывает.
Я не вижу, как взлетает его кулак, зато хорошо чувствую, как он врезается мне в лицо. Голова запрокидывается, а боль так сильна, что я не могу ни вдохнуть, ни закричать. Но прочувствовать все сполна мне не дают. Кулак обрушивается на меня снова, и снова, и снова. Я пытаюсь прикрыться, но бесполезно. Кулак продолжает подниматься и опускаться, избивая меня.
– Не убивай ее! Не убивай! – кричит кто-то.
Мужчина не отвечает и не останавливается, пока кто-то не оттаскивает его от меня.
Другой мародер рывком ставит меня на ноги. Я шатаюсь – и ночь вокруг уступает место другой, куда более кромешной тьме, в которую я с радостью проваливаюсь.
Прихожу в себя от тупой пульсирующей боли. Плечи и запястья саднит. Морщась, пытаюсь пошевелить руками, но это не удается. Моргаю, прихожу в себя и осматриваю окружение.
Вокруг меня палатки – какие-то сделаны из холстины, какие-то из шкур. За палатками различаю старое ветхое здание, но не могу сказать, что это. И жара, жара давит на меня со всех сторон.
Передо мной грязная тропинка, протоптанная между палатками. Вдоль нее вижу с десяток других женщин – их руки скручены и привязаны к деревянным столбам. Некоторые плачут, другие, похоже, впали в ступор. Есть и те, у которых взгляд ясный, но все они выглядят опаленными солнцем и несчастными.
Люди – в основном, как я заметила, мужчины – передвигаются по странному лагерю. Все они с ножами, луками, колчанами, и вид у них злобный и непреклонный.
Опускаю взгляд на свою слишком большую рубаху, заляпанную сейчас кровью и грязью. И последние воспоминания возвращаются ко мне все разом.
Вчера ночью на наш лагерь напали мародеры. Рылись в наших вещах, грабили, и Смерть… Смерть…
Всхлипываю, вспоминая, как застрелили Танатоса. Горло сжимается, и в душе поднимается что-то, похожее на горе.
