– Расскажи мне обо всех людях, которых ты встречал за это время.
Его губы касаются моего виска, и я чувствую кожей, как он улыбается. Он любит мои вопросы, и думаю, ему также нравится отвечать на них. До тех пор, пока он не захватил меня, поговорить он мог только с собой.
– На это уйдет целая жизнь, а то и не одна, Лазария, – мягко говорит он. – Полагаю, тебе нужен ответ покороче.
Он так буквален.
– Расскажи о самых ярких личностях, ты ведь встречал всех, верно? Джорджа Вашингтона, Клеопатру и Марка Антония, Чингисхана…
Я могу продолжать.
– На один миг, и только.
– Ну и каково это? Какие они?
– Души меняются, отделяясь от плоти. Тебя они интересуют как люди, а я не могу дать тебе того, чего нет в ваших собственных хрониках, хотя могу сказать вот что: Джордж Вашингтон пребывал в мире, когда я пришел за ним; Марк Антоний и Клеопатра оплакивали оставленные позади жизни; а Чингисхан испытывал мрачное удовлетворение своим концом. А те, с кем мы столкнулись тогда… – он машет рукой, указывая куда-то назад, – …большинство из них были шокированы. Никак не могли осознать тот факт, что они мертвы.
Я поражена – ну еще бы, узнать мысли умерших. И сразу думаю о собственной семье. Как и всегда, меня накрывает горе. Но это подарок, хотя и странного рода, – услышать, что их личности сохраняются даже после смерти.
– Значит, – говорю я, – мои братья и сестры, и мама, и племянники с племянницами…
– Они были озадачены, потому что смерть наступила без предупреждения и без боли. Но потом пришел покой.
Подавляю внезапный прилив эмоций.
– А каково это –
Смерть несколько секунд молчит, и я слышу только стук лошадиных копыт.
– Я моргаю – и проходят века, – говорит он наконец. – Человек, которого я забрал секунду назад, рассыпался в пыль. Дороги города, который только что посетил, стали иными и ведут не туда. Снова и снова поворачивается колесо времени, так быстро, что даже я не могу почувствовать это.
– Даже сейчас?
Следует еще одна долгая пауза.
– Нет, – признает он. – Став почти человеком, я воспринимаю время совсем по-другому. – Он вновь умолкает, потом добавляет: – Раньше я это ненавидел. Каждая минута растягивалась в вечность, и единственным, что нарушало монотонность существования, был цокот копыт моего жеребца. Думаю, я мог сойти с ума. Но потом, – рука его находит край моей рубахи, пальцы гладят кожу под ней, – …все изменилось, когда я нашел тебя. Теперь я безумно, до смешного благодарен, когда солнце не торопится садиться или вставать. Я наслаждаюсь этим, как наслаждаюсь твоей кожей, кисмет. Каждая затянувшаяся минута – это минута, проведенная с тобой, и я не могу представить, что когда-нибудь все может вернуться к прежнему.
У меня перехватывает горло. Никто и никогда не говорил со мной так, словно мир вращается лишь потому, что в нем есть я, и это лишает дыхания. Меня даже не очень волнует, что Смерть чувствует эту реакцию. Ох, как все было бы проще, если бы Танатос не был в ответе за мое горе.
Крепко сжимаю губы, и хотя мысли скачут галопом, я не говорю ничего, и мы двое продолжаем ехать в напряженном молчании.
Вскоре после въезда в Калифорнию мы все-таки находим воду. Сердце стучит сильнее, когда я осознаю, что мы почти достигли западной границы Соединенных Штатов. Я сейчас дальше от дома, чем могла когда-либо представить, и куда ближе к тому, чтобы вновь увидеть своего сына.
Но мы также куда ближе и к концу света, а в этой части страны живет много, много людей. Недавно меня возмущали бескрайние бесплодные земли, которые мы пересекали; и я даже не подумала порадоваться тому, что там Смерти некого было убивать.
Чего нельзя сказать о Западном побережье.
– Что произойдет, если ты просто позволишь людям жить? – тихо спрашиваю я. Это старый вопрос, но его стоит повторить.
– Я не могу, – отвечает Танатос, и в его голосе слышится искреннее сожаление. – У вас свои инстинкты, у меня – свои.
Секунду спустя он добавляет:
– С тем же позывом Голод борется даже сейчас.
При этой мысли меня пробирает озноб:
У меня перехватывает дыхание.
– Это чувствует только Голод? – небрежно спрашиваю я, цепляясь за надежду, что остальные братья сдержат…
– Война и Мор другие, – отвечает Танатос. – Свои позывы они утратили вместе с бессмертием. Но Голод… он все еще бессмертен.
– А почему он все еще бессмертен?
Я слышала достаточно, чтобы понять, что Голод тоже хотел отказаться от своей цели и от своего бессмертия. И он доказал, что хочет остановить Смерть не меньше, чем Война и Мор.
– Мой брат пытался отказаться от своей задачи по своим, личным причинам, – мрачно сообщает всадник. – Не имеющим ничего общего с человечеством, которое он до сих пор хочет уничтожить.
