Смерть полностью

– Это было бы лишено смысла.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить со вздохом глаза.

– Я смотрю на закат, – объясняю я, не потрудившись повернуться.

Он становится сбоку от меня, доски трещат и прогибаются под его весом. Как будто почувствовав напряжение, конь трусит от нас прочь.

Чтобы заглянуть Танатосу в лицо, мне приходится вывернуть шею и запрокинуть голову.

Он озадаченно смотрит на меня.

– А что на него смотреть? Это обычное явление, случается ежедневно.

– И что с того? Ты вообще не умеешь чем-то любоваться?

Он продолжает смотреть на меня, не отвечая.

Спустя несколько секунд я вздыхаю и хлопаю по доскам рядом с собой.

– Присаживайся, – приглашаю я. – Составь мне компанию.

Смерть по-прежнему поедает меня взглядом; да что он там увидел, господи, уж не вырос ли у меня на лбу третий глаз?

Когда я уже решаю, что он собрался уходить, он вдруг садится.

До сих пор я этого как-то не замечала, но сейчас понимаю: крылья у него устрашающих размеров. Ему приходится распластать их сзади и еще пригнуться, чтобы удобнее устроиться. Перья задевают мой бок, и мне вдруг ужасно хочется потрогать их, погладить. Вместо этого я провожу рукой по волосам.

– Не хочу разговаривать, – предупреждаю я.

– Ясно. – Он устремляет взгляд в небо.

Так мы и сидим, а солнце скользит к горизонту, тени становятся все длинней, а вечерняя прохлада покусывает уже весьма неприятно. За все это время всадник не издал ни звука – держит слово. Сидеть вот так… умиротворяет, даже странно.

Когда последние лучи гаснут, уступив место темноте, я встаю и стряхиваю грязь с брюк. Я проголодалась и хочу пить, и будущее рисуется в жутко мрачном свете.

Украдкой бросаю взгляд на Танатоса.

– Ты ведь понятия не имеешь, что со мной делать, правда? – обращаюсь я к нему.

Думается мне, я знаю, чего хочет Смерть, и он сам явно в какой-то степени тоже это понимает, но не намерен подчиняться низменным инстинктам, да и я тоже не такая дура, чтобы идти у них на поводу. Я не хочу терять голову из-за этого типа и не хочу, чтобы он разбил мне сердце, потому что этим его не остановишь. Это я понимаю отчетливо.

Он смотрит прямо мне в лицо.

– Я надеюсь разобраться с этим в процессе.

Я хмурюсь, хоть и не уверена, что он увидит это в ночной темноте, потом оглядываюсь на дом. Тяжко вздохнув, отворачиваюсь и спускаюсь по шатким ступеням, ведущим на задний двор.

– Что ты делаешь, Лазария? – окликает Смерть. В первый раз с тех пор, как мы сюда приехали, его голос звучит спокойно, даже расслабленно.

Носком сапога я тыкаю в землю.

– Ищу место для сна.

– Насколько мне известно, люди спят внутри домов.

– Этот сарай, – киваю в сторону дома, – для этого непригоден. Стены изъедены, в них наверняка полно паразитов. Судя по запаху, мыши там уж точно есть.

Вижу, что он тоже встает.

– Снаружи слишком холодно.

– В доме нисколько не теплее, – уверяю я. В нем ведь даже окон нет. – Это я заявляю определенно.

Я ищу свободный кусочек земли, где можно было бы лечь и устроиться на ночь. Все завалено мусором и хламом, заросло сорняками, и у меня мелькает мысль, что в доме, возможно, действительно лучше. Но нет – заброшенная развалюха кажется скорее клеткой, чем жильем.

Наконец я нахожу не слишком замусоренный клочок почвы и сажусь, жалея, что нет одеяла или куртки. Меня снова начинает бить озноб.

Ночь обещает быть ужасной.

Снова трещат прогнившие доски. Это Танатос встает и неторопливо спускается, ступенька за ступенькой. Слышу, как под его ногами хрустят стебли сорняков. Всадник направляется ко мне через двор.

За моей спиной он останавливается.

– Что? – Я не оглядываюсь. Видеть я его не вижу, но даже затылком чувствую глубокое недоумение и любопытство. Кажется, он был бы не прочь вскрыть меня, как шкатулку с секретом, и посмотреть, что внутри.

Постояв молча, Танатос садится рядом со мной на землю. Крыло задевает меня, чуть не опрокинув.

Теперь уже я смотрю на него в упор.

– Что ты делаешь? – Ему удалось меня удивить. Одно дело – сидеть рядом со мной и глядеть на закат, и совершенно другое – наблюдать, как я засыпаю.

– Я остаюсь здесь с тобой. – Звучит так, будто это само собой разумеется.

Я не успеваю на это отреагировать – а мне есть что сказать! – как у меня начинает урчать в животе. Громко.

Клянусь, даже в темноте мне видно, как брови всадника удивленно лезут на лоб.

– Что это было? – спрашивает он с любопытством.

– Мой желудок; только не думай, что тебе удастся так легко поменять тему…

– Почему, ради всего святого, твой желудок издает такие непонятные звуки?

Ну да, я совсем забыла, что он ничего не знает о людях.

– Наши желудки так ведут себя, когда мы голодны, – просвещаю я его. – Они урчат.

Смерть смолкает, и я понимаю, о чем он думает: снова и снова вспоминает, что слишком плохо подготовлен к тому, чтобы держать в плену человека.

Впрочем, я даже не надеюсь, что он просто сдастся и решит меня отпустить… Или?

Нет, едва ли. Я вздыхаю. Ну и ладно.

Я ложусь на бок.

– Ты не можешь спать рядом со мной.

– Я не планирую спать.