Смерть полностью

У меня вырывается всхлип. Некрасивый, какой-то дикий звук, но неожиданно ему удается немного смягчить боль, так что я всхлипываю снова и снова, а потом – потом просто вою, обращаясь к небу. Неважно. Теперь уже все неважно.

В какой-то момент я понимаю, что выкричалась. Внутри осталась только та самая тишина.

И я еду, пока не чувствую, что у меня слипаются глаза; рановато, если честно, вечер-то еще не поздний. Но каждая клеточка моего тела кричит о полном изнеможении – слишком долго у меня не было возможности ни отдохнуть, ни поесть как следует.

В темноте я сворачиваю с шоссе на съезд. Там ничего нет, кроме деревьев, плотным рядом высаженных вдоль дороги.

Слезаю с велосипеда и даю ему упасть на землю. Это даже символично – он больше мне не нужен. До этого дня я постоянно гонялась за всадником или убегала от него, но больше мне не придется этого делать.

Засыпая на ходу, я возвращаюсь к шоссе, чтобы всаднику проще было меня обнаружить. Но пока еще Смерть не уничтожил всех вокруг, надо побеспокоиться о путниках, которые хоть и редко, однако встречаются на дороге. Поэтому я заставляю себя вернуться к полосе деревьев, хотя заплетающиеся ноги еле поднимаются, застревая в сырой траве. С трудом тащусь к темному ряду деревьев. Земля тут сырая, как, впрочем, и везде. Со вздохом сажусь – я слишком вымоталась, чтобы обращать на это внимание.

Привалившись к стволу, я закрываю глаза. Проходит несколько мучительных минут, но потом я, наконец, засыпаю.

Будит меня оглушительный топот бегущих животных и ощущение приближения Смерти. Я сажусь и обнаруживаю, что прямо по моему лицу ползут какие-то букашки, да и вокруг их целые рои. Яростно стряхиваю с себя насекомых. Мимо в панике несутся крысы и другие грызуны, многие прямо по моим ногам.

Над головой слышится птичий гомон, и я вижу в небе сотни – нет, тысячи – птиц, летящих к восходу солнца.

Он нашел меня.

Быстрей, чем я ожидала, надо сказать.

Животные спасаются бегством, и я остаюсь одна.

Легкий ветерок колышет траву, но в остальном мир пугающе тих. Эта тишина сгущается, нарастает, и мне начинает казаться, что она поглотит и меня.

Тогда я встаю и выхожу из-под дерева. Штаны на мне отсырели, сквозь влажную ткань просачивается утренний холод.

Под башмаками хлюпает мокрая земля, но я иду напролом по высокой болотистой траве.

Остановиться меня заставляет звук хлопающих крыльев.

Не отдавая себе отчета, я машинально тянусь к ножу, спохватившись, только когда клинок уже у меня в руке. Мышцы помнят то, о чем забыла голова, – что хлопанье этих крыльев для меня всегда предшествовало бою. Что этот звук знаменовал собой битву, боль и неоднократно нес с собой смерть.

Но теперь – теперь я и сама не знаю, чего ожидать.

Задрав голову, я вижу его высоко в небе. Смерть, последний ангел Бога. Он кружит, выискивая меня. И я не могу отвести глаз от этого неземного создания.

Будто почувствовав на себе мой взгляд, всадник замирает в небе, не переставая взмахивать крыльями. Его доспехи ослепительно сверкают в лучах утреннего солнца. Он явно заметил меня. Я ощущаю на себе его взгляд так явно, будто в меня ткнули пальцем.

Ловлю себя на мысли: хорошо, если страданиям и борьбе между нами придет конец. Это кажется мне правильным, хотя до сих пор я вроде бы была уверена в обратном.

Смерть медленно опускается. Он приземляется ярдах в пятидесяти от меня и выглядит так же, как всегда, – древним и абсолютно, до жути, нереальным.

Его взор обращается ко мне.

– Лазария, – звучит глубокий голос, – у тебя было много хлопот.

Я напрягаюсь. Не знаю, что ему известно о Бене.

Танатос склоняет голову к плечу.

– Где твой сын? – спрашивает он, будто прочитав мои мысли. – Едва ли скорбящая мать могла бросить свое дитя.

Я поднимаю голову, хотя вина и страх так и тянут ее опустить. Я до сих пор не простила себе, что отпустила Бена с всадниками.

Губы Танатоса кривит жесткая усмешка, но только губы – в его глазах я не нахожу злобы.

– О, как я желал увидеть тебя вот такой, уставшей от битв. Моя жестокая кисмет, что ты сделала с душой, которую я должен был забрать?

– А это важно? – спрашиваю я. – Ведь тебе нужен не он.

Смерть буквально прожигает меня взглядом.

– Лазария, – в его голосе больше нет ни капли притворства. – Его время пришло.

Я сглатываю. Стало быть, всаднику известно, что мой сын до сих пор жив.

– Твои братья так не считали. Они согласились сделать то, в чем ты мне отказал.

Танатос надолго умолкает.

– Что они потребовали от тебя взамен? – в его голосе появляется… какая-то нотка. Не могу определить, что это такое.

Я молчу.

Смерть играет желваками на скулах.

– Сколько бы братья ни распространялись о своей любви к людям, не могли они просто спасти дитя, которому была предначертана смерть. Что они от тебя потребовали? – настаивает он.

Я долго смотрю на него, а потом, полностью сознавая, что делаю, бросаю нож на землю.

– Я сдаюсь. Я пойду с тобой куда захочешь.