— Я не тороплю своих студенток. Стараюсь подавать им пример того, как должен вести себя врач. — Харпер равнодушно указал на двух студенток, сидящих позади него. — Должен признать, они способнее, чем я думал, однако, чтобы вложить им в голову нужные знания, мне придется потратить куда больше времени, чем я привык.
Лидия с сочувствием взглянула на девушек, корпевших над записями, столик был завален бумагами.
— Работа в больнице для них в новинку, так что в этом нет ничего неожиданного, — заметила она.
— Согласен. Но я все же считаю, что требуется немало усилий, иначе положения не исправишь. — Харпер с любопытством взглянул на студенток Лидии. — Должен сказать, я восхищен, доктор...
Лидия видела, что он силится вспомнить ее фамилию, однако не собиралась помогать ему, меньше всего ей хотелось продолжать разговор с этим неприятным человеком.
— Может быть, нам стоит встретиться? Я бы изложил вам свои впечатления. Здесь столько всего нужно изменить к лучшему!
Лидия сухо кивнула Харперу.
— Вряд ли это получится, я очень занята. Но я загляну в свое расписание.
“И не найду там ни одного свободного дня”, — еле слышно пробормотала она, выходя из палаты. Студентки вышли следом за ней.
17
Когда Лидия и ее студентки вернулись после ланча, приемная была переполнена. Пациенты теснились на деревянных скамьях, выжидающе глядя на Лидию. Клиника при больнице была бесплатной, и на прием здесь не записывались. Приходили сюда в основном женщины и дети, но попадались и мужчины.
К Лидии приблизилась старшая медсестра.
— Приемная сегодня трещит по швам, доктор. Первый пациент хотел бы, чтобы вы осмотрели его лично, если не возражаете.
И она вручила Лидии листок, содержавший сведения о пациенте. Эйбрахам Гриффин, пятьдесят два года, кашель продолжается две недели.
Лидия кивнула. Пациенты часто хотели попасть на прием именно к ней.
В стене темного коридора, ведущего к смотровым, тянулся выше ее головы ряд окон, сквозь которые просачивался холодный свет пасмурного дня. Лидия вошла в первую смотровую.
Пациент — худой, долговязый, — неловко согнув колени, примостился на смотровом столе. В темно-русых волосах проглядывала седина. Когда Лидия вошла, из-под густых бровей на нее уставились ясные голубые глаза. Лицо Эйбрахама Гриффина было испещрено морщинами — как у человека, который много времени проводит на солнце.
Увидев Лидию, Эйбрахам Гриффин поднялся. Рабочая рубаха из плотного хлопка была не заправлена, подтяжки спущены — он уже приготовился к осмотру.
— Здравствуйте, мистер Гриффин. Насколько я поняла, вас беспокоит кашель?
— Можете звать меня просто Эйб. Так и есть, мэм. Поначалу кашель был сухой, но на прошлой неделе я сплюнул чем-то густым, зеленоватым. А в последние несколько дней еще и одышка замучила.
— Кашля с кровью не было?
Эйб отрицательно покачал головой.
— Хорошо. Снимите, пожалуйста, рубашку, я вас осмотрю. — Лидия нагнулась, чтобы достать из саквояжа стетоскоп. — Боль в груди?
— Да у меня в груди постоянно болит.
Лидия повернулась к Эйбу — и едва не ахнула.
Его торс походил на панцирь с вытравленным узором или на мозаику. Кожа от шеи и до низа живота как будто расплавилась или на ней застыли потеки вечного воска. Кое-где рубцы были толстыми, ярко-красными, в других местах неестественно бесцветная кожа отливала перламутром и была покрыта язвами.
Такие сильные ожоги Лидии случалось видеть и раньше. Среди ее пациентов бывали жертвы несчастного случая: горничная, которая по неосторожности плеснула на себя раскаленным маслом, фабричный рабочий, ослепший из-за брызнувших в лицо коррозионных химикатов. Эйб Гриффин хотя бы мог скрыть свои раны под одеждой, но часто ужасные повреждения становились причиной бедности или одиночества. Людей, обезображенных несчастным случаем, считали негодными для работы и начинали избегать.
— Я не хотел вас напугать, — сказал Эйб. — Но вот, сами видите. Грудь у меня всегда как будто стянута. Не могу глубоко вдохнуть.
Лидия все понимала. Задубевшая кожа сдавливала легкие, будто тиски, не давая им раздуться как следует. Наверное, Эйбу дышалось словно в тесном панцире, глубокие вдохи давались ему с трудом. Этот человек был особенно уязвим для пневмонии: из-за плохой вентиляции в легких могла поселиться инфекция.
Приложив стетоскоп к груди Эйба, Лидия отметила легкие шумы в основании легкого, а при выдохе — еле слышные хрипы. Звук был размеренным, но глухим, словно доносился сквозь шерстяную ткань, сложенную в несколько раз.
— Думаю, опасности заражения нет, это хорошо, — заключила она. — А откуда у вас ожоги?
— Несчастный случай. Помню только грохот взрыва и стену огня. Очнулся от жуткой боли — никогда в жизни такой не испытывал. Произошло это двенадцать лет назад. Я тогда работал на литейном заводе Кёртиса, что у реки.
Он пришел не просто так, подумала Лидия. Эйб разыскал ее намеренно.
— Вы были с полицейскими, когда они приходили к Кёртисам расспрашивать прислугу, я вас видел. Я служу у Кёртисов.
Лидия встревожилась. Эйб наблюдал за ней. В смотровой воцарилась тишина. Лидии показалось, что Эйб стоит к ней слишком близко.