– Ну да, да, хорошо: Ольга Кременец не желала размена квартиры, а потом еще и колечко Демидовой всплыло, и до Георгия дошло, что хату он не получит никогда и ни за что… Дорофеева, допустим, мешала ему, так как шантажировала, заполучив дневник Кременец и поняв, что сын, скорее всего, избавился от матери, представив все как несчастный случай… Между прочим, мы не знаем, единственный ли это дневник: если Кременец баловалась писульками, таких тетрадок у нее могло быть несколько!
– Вы полагаете, в какой-то из них есть прямое указание на то, что Георгий убил Демидову? – догадалась Алла.
– Почему нет? В дневнике, попавшем к нам в руки, черт ногу сломит: многое нужно знать, чтобы понять, о чем или о ком речь. Там прямым текстом не написано, что Кременец – убийца, одни намеки да иносказания! Сомневаюсь, что на основании лишь этого дневника Дорофеевой удалось стрясти с него столько бабок, да и вряд ли она притащила бы с собой сюда то, что он мог просто-напросто отобрать. Понятно, что она ринулась за ним в Санкт-Петербург в надежде получить сразу большую сумму, ведь она осталась на улице, и у нее не было иного выхода, кроме как рискнуть в последний раз. Это все можно как-то привязать одно к другому, но, хоть режьте меня, не возьму в толк, на кой ляд Георгию убивать Кочакидзе и Понизову?!
– Не стоит забывать, что наш убийца – не вполне нормальный человек, – ответила на это Алла. – Об этом говорит не столько способ убийства, сколько то, что он их «расписывал»…
– Но вы же сами говорите, что убийца не маньяк! – заговорил Белкин. – Если так, то…
– Наверняка у него имеется причина для совершения всех этих убийств.
– У маньяков она тоже есть! – заметил Шеин. – К примеру, женщины похожи на их беспутных мамаш, которые либо били их, либо жестоко унижали достоинство!
– Это не наш случай, – поморщилась Алла. – Вы правы в том, что маньяки обычно нападают на какой-то определенный тип мужчин или женщин, руководствуясь лишь им одним понятными мотивами, а наши убитые разные и по типажу, и по возрасту, и по социальному положению. То, что мы не знаем о побудительных мотивах преступника, не означает, что у него их нет!
– Алла Гурьевна, мы ведь давно вместе работаем, так? – прищурив темные глаза, сказал Дамир.
Она кивнула, не понимая, к чему он клонит.
– Мы знаем, – он обвел взглядом присутствующих, – что каждый раз, когда вы так говорите, это означает, что у вас есть версия!
– Есть одна, но…
– Колитесь, Алла Гурьевна! – взмолился Антон. – Иначе у меня сейчас мозг взорвется!
– Алла Гурьевна, зритель неистовствует! – поддержал старшего коллегу Белкин, видя, что следователь колеблется, не зная, стоит ли делиться с ними своими соображениями, которые сама она, похоже, считает недостаточно правдоподобными.
– Ладно, уговорили, – вздохнула она. – В общем, у меня созрела теория – подчеркиваю, только теория, и она может оказаться далека от реального положения вещей.
– Мы это переживем, – заверил ее Дамир. – Рассказывайте!
– Хорошо, тогда обещайте, что будете слушать это как сказку, идет? Потому что большая часть того, о чем пойдет речь, – мой личный вымысел, или домысел, раз уж на то пошло, ведь недостающие части головоломки я заполнила так, как сочла нужным, не имея для этого ни малейших оснований… Итак, жил-был мальчик по имени, допустим, Гоша, и была у него мама, которую звали, предположим, Ольга. Она была несчастна в браке, поэтому, оставшись одна с сыном, посвятила себя работе, вернее,
– Пока что все гладко, – хмыкнул Белкин, но на него тут же цыкнул Дамир.
– Продолжайте, Алла Гурьевна! – сказал Антон, тоже неодобрительно стрельнув взглядом в сторону молодого коллеги.
– У вышеупомянутой дивы был сын Кирилл примерно того же возраста, что и Гоша, только между двумя парнишками имелась существенная разница: Кирилл во всем превосходил своего сверстника – ну, за исключением, возможно, точных наук, если верить Валерии, – она кивнула в сторону Медведь. – Он тоже являлся, по сути, брошенным ребенком с тех пор, как покончил с собой его отец…
– Папаша Третьякова свел счеты с жизнью?! – не сдержался Белкин.
Алла только кивнула и продолжила:
