— Тогда пусть она расскажет, — уверенно сбросив руку сестры, восклицает тетя, — как это — гореть. Меган, это ведь твое второе проклятье. Правда? О, нет. Было вторым, ведь ты сдалась, отдав душу нашему Хозяину, чтобы…
Мэри-Линетт замолкает. Х лопает ресницами. Опускает взгляд на свои руки и вдруг с невероятной силой начинает лупить ладонями по плечам, локтям, закричав от дикой боли.
— Что происходит! — Испуганно восклицаю я, а тетя Мэри вскакивает из-за стола.
Внешне с ней ничего не происходит, но она кричит так истошно, мечется так нервно и порывисто, что создается впечатление, будто кожа на ней дымится и горит! Ногтями она пытается содрать невидимые ожоги, кашляя и взвывая, лихо ударяется спиной о стену.
— Хватит, — ледяным голосом отрезает Норин, сведя брови, — Меган, прошу тебя.
Но Меган фон Страттен не двигается. Ни один мускул не дрогает на ее лице.
Черные глаза женщины продолжают испепелять кричащую от неистовой боли Мэри, а пальцы тягуче и спокойно поглаживают подбородок. Я резко подаюсь вперед.
— Ей больно! — Кричу я. — Зачем вы это делаете?
Женщина с ярко-багровой помадой, та, что сидит рядом с Норин, внезапно начинает гортанно смеяться. О на откидывается на стуле и качает головой, прихлопывая в ладоши.
— Мэри-Мэри, — шипит она, — глупая Мэри. Никогда не умела держать язык за зубами.
— Заткнитесь! — Взрываюсь я, и женщина тут же послушно замолкает.
П однимаюсь на ноги, не знаю, откуда во мне смелость берется, неожиданно хватаю Меган фон Страттен за руку и со всей силы дергаю на себя, да так, что взвывают пальцы.
— Хватит, оставьте ее в покое!
Угольные глаза женщины впиваются в меня острым клинком, раскроив на части всю мою стальную непоколебимость. Тетя Мэри валится с ног, хватается руками за лицо, а я с силой стискиваю зубы. Она не напугает меня. Не напугает меня.
— Поздно, милая, — медленно поднимаясь, шепчет Меган, — я уже тебя напугала.
— Я вас не боюсь, — небрежно рявкаю я.
— Ари, хватит, — просит Норин, но я не слушаюсь.
— Возможно, вы сильнее меня, Меган, и у вас больше опыта. Возможно, это шелковое платье эффектнее на вас смотрится. Что скрывать, вы невероятно красивая женщина. Но я вас не боюсь. Вы не можете быть страшнее тех, кого я уже встретила.
— Ты кое-что упустила.
— Что же?
Меган фон Страттен наклоняет голову и вдруг устремляет взгляд на мою руку.
Я ничего не понимаю. О пускаю глаза и неожиданно вижу, как мои пальцы безвольно тянутся к серебряному ножу. Что я делаю? Растерянность комом застревает в горле: что со мной происходит? Пытаюсь приструнить руку, прижать ее к себе, но она не слушается.
— Что вы делаете? — Осипшим голосом спрашиваю я. — Почему я…
Внезапно мои пальцы обхватывают рукоять ножа. Испуганно округляю глаза, воздух непослушно закатывается обратно в легкие, и, застыв от шока, я шепчу:
— Нет. — Шепчу тверже. — Нет!
Порывисто правая рука взмывает вверх. Хочу ее перехватить, но не успеваю. Острие с глухим стуком вонзается в стол, и лишь через несколько секунд, я понимаю, что вместо салфетки пригвоздила к поверхности собственную ладонь. О, Господи.
Распахиваю глаза, да так, что их щиплет. На подсознании пытаюсь избавиться от той боли, что пронзила судорогой все тело, и порывисто дергаю на себя руку, но только делаю дыру в ладони еще шире, еще больше. Нет, нет. Я должна избавиться от ножа, я не должна останавливаться. Резко и безжалостно рву на себя ладонь, взвываю от боли, ужаса, паники и наблюдаю за тем, как багровый фонтан застилает стол, впитывается в салфетки.
— Нет, что вы наделали, — срывающимся голосом хриплю я, — что вы наделали!
— Н е боишься меня, — тягуче пропевает Меган фон Страттен, — но ты должна бояться себя. Бойся себя. Я не всегда с тобой рядом, но ты всегда готова сделать себе больно.
Нет, нет, нет, как же больно, о, Господи. Нет! Слезы застилают глаза, лицо пылает и горит, а от парализующего шока дыхание заклинивает, словно кто-то скидывает кирпичей поперек гола! Я продолжаю кричать, вырывая из-под ножа руку, слушая, как хлюпает моя кровь, и, наконец, срываю оковы, зажмурившись так крепко, что лицо сводит от боли.
Дышать нечем, колени измученно подрагивают. Я прижимаю к себе окровавленную, изуродованную ладонь, взвываю от боли, плачу, а затем чувствую, как боль уходит.
Резко, молниеносно.
Как такое возможно? Потерянно открываю глаза, смаргиваю слезы и, опустив взгляд вниз, понимаю, что прижимаю к груди абсолютно здоровую руку.
Лицо мое вытягивается, рот приоткрывается в немой растерянности, и я ни черта не понимаю, как ни стараюсь понять. На столе ни капли крови, а сверкающий нож послушно притаился около моей тарелки. Смотрю на Меган.
— Это вы сделали? — Дышать нечем. И я так разъяренно стискиваю челюсть, что боль проносится по всему моему телу, заставить позвоночник дребезжать от лютой ненависти.
Женщина отпивает вина, не удостоив меня взглядом. Меган сидит за столом и вновь сосредоточенно режет мясо. Я хочу кинуться на нее. Я хочу свернуть ей шею. Я хочу…
— Ты слишком многого хочешь, — говорит она, наколов на вилку кусочек курицы.
— Вы заставили меня…
