— Ничего я не думаю. Я говорю о том, о чем думают здесь, и, к сожалению, о том, что именно это стоит учитывать. Сам я лишь говорю: очень маловероятно, чтобы убийца смог отмыть и отстирать все пятна крови, выйти в мокрой одежде и не привлечь к себе внимания. А значит, можно предположить, что он был в купальном костюме.
— Конечно, инспектор, а если бы это был кто-то из персонала или из других отдыхающих, они могли уйти в свою комнату, чтобы переодеться.
— Да, но, Лео, — задумалась Хелен, — тогда они непременно там же стали бы смывать кровь. Зачем это делать на месте преступления?
— Потому что только на месте преступления можно безнаказанно оставить следы крови. Разве не так, инспектор? Если бы убийца перешел в свой номер, какие-нибудь пятна крови непременно бы привели полицию к его комнате.
Инспектор Кокрилл подумал, что отель «Белломаре» мог бы превратиться в кровяной бассейн, прежде чем полиция Сан-Хуана обратила на это хотя бы малейшее внимание. На словах же он согласился с мистером Роддом, что убийца, пока его никто не беспокоил, решил скрыть все следы своего преступления прямо в комнате своей жертвы.
— Так как же дальше, мистер Сесил? — спросил он. — Вы рассуждали по поводу банного полотенца, и очень грамотно это делали. Совершенно мокрое, и по одному из продольных краев все в пятнах крови, по всей длине, значит.
— М-м, — замялся мистер Сесил. — Очень мокрое. Что же, банные полотенца часто бывают очень мокрыми. И нам неизвестно, принимала ли мисс Лейн душ до прихода убийцы. Но вот ведь загвоздка: на нем кровь. — Модельера затрясло от этого страшного слова, и он пожаловался, что о ней так часто упоминается в их дискуссии и на его тонких чувствах это не могло не сказаться. — На полотенце была кровь, но только по одному краю. И вот что можно связать с этим: и на коже, и на кимоно пятен крови немного, и они кажутся размытыми. Я полагаю, инспектор, что это полотенце было каким-то образом сложено или, если хотите, обернуто вокруг рукоятки ножа. Поэтому-то и не пролилось много крови, пока тело переносили на кровать. Когда его перенесли, то полотенце убрали, руки несчастной уложили вокруг рукоятки: помните, они не держались за нож, а только окаймляли его? Полотенце же швырнули в ванную. — Он быстро взглянул на Кокрилла. Тот заметил, как прежде уже делал при начальнике полиции, что никогда не стоит недооценивать людей, и ответил, что вывод просто замечательный. Сесил заалел от благодарности, обдумал еще раз все происшедшее и сказал: — Вот и все.
— Все? — Любезность инспектора погасла, как лампочка.
— Больше ничего интересного я не нашел.
Оказалось, что и остальные ничего больше добавить не могут.
— Господи боже мой! — вздохнул Кокрилл. — Вы меня удивляете.
Так вот: рассказывай им обо всем, выкладывай им все факты — они лишь обсуждают их с умным видом и делают несколько поверхностных, хотя и вполне резонных выводов, и абсолютно обходят стороной самое интересное, возможно, самое важное и, несомненно, самое необъяснимое. Кокриллу стало противно находиться с такими слушателями. Он резко поднялся из-за стола.
— Ну что ж, я немножко отдохну. Советую вам всем последовать моему примеру. Отдых может нам очень понадобиться.
«Ничего они не понимают, — думал инспектор Кокрилл, хмуро шагая к себе в номер. — Они даже не понимают, в какой опасности находятся. А я, получается, вроде как на отдыхе, — пусть себе так и думают!»
Лео Родд сидел на краю кровати, единственной рукой дергая за шнурок ботинка, и ждал, когда же наконец жена предложит ему свою помощь. Нервы его были напряжены до предела. «Через минуту… да теперь уж точно через минуту она прекратит возиться со своей прической, обернется, сделает вид, будто только заметила мои мучения, и скажет: «Может, теперь попробовать мне?» — так, словно это соревнование или забавная игра… Интересно, неужели наступит день, когда Лувейн будет так же действовать мне на нервы? Моя милая, беззаботная, веселая Лувейн то и дело с легкостью предлагает свою помощь, в открытую, не извиняясь… Неужели в один прекрасный день у нее тоже появится это отвратительное выражение изысканного такта, эти вечные «А не попробовать ли мне?», «Позволь, дорогой, сделать это мне?», «Ты справишься сам, мой милый, или лучше тебе помочь?». В любом случае, теперь ей пора бы уже что-нибудь сделать, а не стоять там целых полчаса и заниматься своими волосами».
Хелен смотрела на его отражение в зеркале, расчесывая снова и снова свои безупречно лежащие каштановые волосы. «Что бы я сейчас ни сказала, все будет не так. Если я предложу ему помощь, он скажет: «Ради бога, я же все-таки не грудной ребенок!» Если же я еще немного помедлю, он спросит: «Ты что, только сейчас заметила, что у меня нет одной руки?» Но не стоять же весь день у зеркала. Хелен положила расческу, отвернулась от стола и сделала вид, будто бы только сейчас заметила, что он в затруднении.
