Однако долго гадать, кто был заинтересован в смерти Додиньи, не приходилось. Я тащил отравленного к дверям сквозь шпицрутены ненавидящих взглядов Одри, Мишони, Серро, Кремье и Годара. Крестовый поход Марселя, мои расспросы, мой заказ поддельного трона, громогласное заявление Марго, что Люпон признавался ей в своих делишках, а главное – триумфальное разоблачение липового
Я хорошо помнил, как, разговаривая со мной, Додиньи схватил последний бокал с подноса и побрел с ним сквозь зал, не отпивая. Вокруг была толкучка, движения Марселя, как всегда, были неуверенными и хаотичными, и я невольно беспокоился за костюмы окружающих. Я расслабился, только когда растяпа благополучно донес напиток до окна и раздался сухой клик стеклянной ножки его флюта о мраморный подоконник. Далее Додиньи двинулся к креслу и приковал к себе всеобщее внимание. С того момента к его шампанскому мог подойти любой. Все его недруги толпились у распахнутого окна рядом с бокалом, и никто не обращал на них внимания. Там же курила Одри Люпон, только пару раз выступила вперед, пытаясь остановить устроенный Додиньи спектакль. Разоблачив подделку, торжествующий эксперт вернулся к окну, а минуту спустя уже валялся скрюченным на полу.
Никто из собравшихся не знал, что Валюбер намеревался арестовать Додиньи немедленно по окончании предпоказа. Зато многие предполагали, что неугомонный исследователь артефактов не преминет там быть. А кто-то прямо подготовился к этому и подсыпал ему яд.
Несмотря на всю мою неприязнь к Марго, ее снова пришлось исключить из числа возможных отравителей. У нее-то как раз были резоны позволить Додиньи вывести покойного махинатора на чистую воду и тем самым напакостить его вдове. Мадемуазель Креспен даже подстерегла ревнителя французской старины и предложила свою помощь. Заодно это позволяло светской «бабочке» оставаться в центре событий и лишний раз напомнить о себе.
Я увез Додиньи в больницу, даже не попрощавшись с Еленой. Как она добралась до дома? На метро? Кто-нибудь мог предложить подвезти ее. Зал был полон пожилых жуиров, готовых приударить за красивой женщиной, вокруг которой газеты уже устроили сенсационную и двусмысленную шумиху. Я вспомнил притворную улыбку ее нарисованных губ, ее притворный интерес к антиквариату и непритворный интерес антикваров к ней. А она? Приняла бы моя жена любезное предложение подвезти ее домой? Или приглашение в ресторан? От этих вопросов под ребрами запылали уголья. Я тряхнул головой. С недавних пор во мне поселился демон. Он рисовал картины, свивавшие мою любовь в режущий жгут недоверия и ревности. При этом разумная часть моей души знала, что жена верна мне. Но разум шептал так тихо, а шальные эмоции бушевали так яростно, что порой я приближался к помешательству.
Близилась полночь, я не сомневался, что Елена давно мирно спит в нашей постели. Не сомневался, но, выскочив из вагона на станции «Георг V», невольно ускорил шаг. По лестнице взбежал через ступеньку, и ключ в дрожащей руке не сразу вошел в замок. Не разуваясь, я поспешил в спальню.
Конечно, она спала, рассыпав по подушке золотой нимб кудрей. Как ребенок, закинула руку за голову. Все мучительные фантазии тут же растаяли, накатила волна раскаяния и нежности. Я поцеловал мягкую ладошку, скинул с себя одежду и прилег рядом, стараясь не потревожить ее сон.
Было душно, тикали ходики, где-то вдали прогромыхал ночной поезд. Я лежал, рассматривая мертвенный свет оконного проема. Налетел порыв ветра, занавеска вздулась, запузырилась, а потом пошел дождь, и спальню затопил запах прибитой пыли, мокрого тротуара и выхлопных газов. По асфальту шуршали шины, крякнул клаксон – может, это Дерюжин развозит клиентов дансингов и борделей?
После больничной вони рвоты и лекарств, после хрипов больного тихое дыхание Елены, ее темный силуэт, щемящая сладость ее «Арпежа» казались рыданием скрипки, пришедшим на смену грохоту турецкого марша. С каким-то нахлынувшим счастьем неизбежности я осознал, что люблю эту женщину, даже когда совсем не люблю. Вот что теперь между нами: нестерпимая смесь чего-то родного и дорогого и чего-то враждебного и отвратительного, невыносимая смесь страсти и нежности и постыдной, оскорбительной ревности и отчуждения. Нет сил жить так дальше, но и расстаться с ней я пока тоже не могу. Мы словно связаны кровеносными сосудами, и, кто бы из нас ни дернулся, острая боль пронзает насквозь обоих.
