Со стороны двери донеслись раздраженные голоса. Я обернулся. Оказалось, Серро и Мишони спорили с ажанами, пытаясь покинуть помещение. К ним подошел Валюбер, что-то сказал. Мишони сбросил пиджак и принялся закатывать рукава. Серро успокаивающе похлопал его по плечу, столяр засунул руки в карманы, и оба вернулись к Одри, Мийо и Годару. К ним пробрался Кремье, и все они принялись с плохо скрываемой яростью обсуждать между собой происходящее. Внезапно от окна послышался шум падения, женские визги, испуганные возгласы.
Я протиснулся сквозь публику и обнаружил корчащегося на полу Додиньи. Он в конвульсиях катался по паркету, руки и ноги у него дергались и тряслись с такой силой, что мне стоило большого труда прижать его к полу. Его зрачки расширились на всю радужную оболочку, сердце колотилось до ста пятидесяти ударов в минуту. Со всех сторон напирали любопытные, толкали меня, задевали несчастного, наперебой задавали вопросы и советовали:
– Что с ним, доктор? Что случилось? Вызовите помощь! Додиньи! Вы слышите нас? Вы можете говорить? Разденьте его!
Мне было не до них. Губы припадочного посинели, глаза закатились, тело стало горячим, а дыхание то учащалось, то почти замирало – явные признаки дыхания Чейна – Стокса. Это не был эпилептический припадок. Симптомы казались похожими на признаки отравления атропином. Я попытался разжать ему челюсти, чтобы вызвать рвоту, но зубы несчастного намертво стиснула судорога.
– Быстро, инспектор, в Отель-Дьё!
Я скинул с себя пиджак, вместе с сержантами подхватил корчащееся тело, и мы двинулись на улицу так быстро, как только позволяли зеваки и лестницы. Во дворе уже стоял фургон для перевозки арестованных, сержанты распахнули задние дверцы, затащили внутрь потерявшего сознание Додиньи, я впрыгнул следом, перевернул больного на бок. Теперь, если его вырвет, он хотя бы не задохнется.
Машину трясло и заносило на поворотах, мне пришлось следить, чтобы голова несчастного не билась о металлическое днище автомобиля. Он хрипел и дергался, но продолжал дышать. Пока он дышит, он жив.
Мы успели довезти его до больницы.
В приемной мне на помощь пришел доктор Серов. Вместе мы вкололи Додиньи миллилитр однопроцентного раствора пилокарпина, промыли желудок слабым раствором марганцовки, а затем ввели солевое слабительное.
Появившийся токсиколог, доктор Тиффено, подтвердил мой диагноз:
– Белладонна. Несомненно. Повезло ему, что доза оказалась недостаточной. Как это произошло?
– Не знаю. Это случилось в аукционном доме. Он оставил свой бокал на подоконнике и вышел на середину зала обследовать предназначенное для аукциона кресло. Он так эффектно разоблачал подделку раритета, что вся публика столпилась вокруг, все смотрели только на него. Кто угодно тем временем мог отравить его шампанское.
Вечером Додиньи все еще хрипел и бредил, артериальное давление оставалось ниже уровня парижского метро, тахикардия продолжалась, лоб пылал, рот был совершенно высохший, безобразно опухшее лицо пугало, но опасность для жизни миновала. Мартина Тома настояла, чтобы я отправился домой, пациента перенял наш неизменный помощник доктор Серов. Доктора из России не имели права заниматься в Париже медицинской практикой, но старик уже давно помогал в госпитале на добровольных началах, и все мы, включая строгую Мартину, смотрели на все препоны сквозь пальцы. Не так-то много французских эскулапов готовы бесплатно ухаживать за прокаженными и клошарами. Я оставил подробные инструкции – давать пациенту кислород, тело обернуть влажными простынями, голову охлаждать льдом – и с облегчением вышел на площадь Парви.
Душный вечер пах бензином, папиросами и жареными вафлями. От проходящих женщин веяло непременной сандалово-пачульной смесью «Шанель № 5». Из распахнутых дверей и светящихся окон кафе вырывались звуки саксофона, на улицах гудели клаксоны проносящихся машин, столики на тротуарах занимали парочки и компании гуляк, в темноте угольками тлели папиросы, с парковых скамеек слышался женский смех, под мостом Менял плескалась вода, на ней масляными пятнами качались отражения фонарей и молодого серпа луны, над городом нависла громада собора Нотр-Дам.
На станции «Шатле» я спустился под землю. Сидя в шатающемся, скрежещущем вагоне, загипнотизированный проносящимися бликами света, я думал о случившемся.
Кто пытался отравить Додиньи? Еще утром я был уверен, что он сам убийца. Пусть все улики против него были косвенными, но их количество превышало вероятность того, что они были оставлены случайно. Я ожидал, что Савонаролу антиквариата на аукционе арестуют, против него выдвинут обвинение, предъявят доказательства и нервный холерик быстро расколется. Убийство будет раскрыто, Елене вернут паспорт. Но внезапно главный подозреваемый превратился в жертву. Разумеется, то, что кто-то пытался отравить его, никак не доказывало его невиновность. Он по-прежнему оставался самым вероятным убийцей Люпона. Но теперь следствию придется разбираться еще и с покушением на самого Додиньи.
