Дальше я не смотрю – они мужчины, для них это опасно.
– Дайте мне пройти.
Они падают ниц, касаются лбами каменных плит, но тут же встают. Двое бросаются к воротам, остальные встают за мной полукругом.
«Эти люди не причинят мне вреда, – повторяю я, хотя колени трясутся, и стоять прямо, а уж тем более казаться спокойной, невероятно тяжело. – Они меня боятся. Я их богиня».
Стоит створкам распахнуться, на площади устанавливается пронзительная тишина. Сотни взглядов устремлены на меня, в них легко читаются страх и злоба. «Они тоже видят девочку, – шепчет Шамирам. Или все же Лена? – Слабую, грязную девчонку, которая только притворяется богиней. Смотри, они не падают перед тобой ниц. Что ты сделаешь, если они закричат тебе в лицо: “Самозванка!”?»
Я не знаю. Страх уходит, оставляя горечь. «Посмотри, – бьется в голове, – ты собираешься рисковать жизнью ради этих людей».
Я смотрю. Богачи в роскошных одеждах и нищие в тряпье, мужчины и женщины, молодые и старики. Кто‐то держит на руках детей – они тоже смотрят на меня. Смотрят все.
Я пытаюсь улыбнуться – не получается. Слезятся глаза. Я моргаю, и картина предстает передо мной совершенно фантастическая: вместо людей таращатся звери – хищники и травоядные, человекоподобные и совершеннейшие чудовища. В их глазах отчетливо читаются голод и надежда.
Я заставляю себя сделать шаг вперед. Моя благодать похожа на медовый плащ – он тянется шлейфом, источая густой, сладкий аромат цветов иланг-иланга и нероли.
Интересно, если я сейчас прикажу закрыть ворота – стража меня послушается? Скорее всего. Покинуть город будет непросто, но еще сложнее – приползти к Дзумудзи и молить его помочь вернуться в Москву. А придется. «Я не хочу умирать! – кричит на ухо Лена. – Не хочу! Зачем? Ради кого?»
Если поделюсь благодатью сейчас, эти люди и их духи меня выпьют. Их слишком много. Может, не досуха, конечно, но я вряд ли оправлюсь.
Дзумудзи предупреждал. Я была глупа, раз не послушалась.
«Юнана убьют», – эта мысль – единственное, что толкает меня вперед. Горький от дыма воздух щекочет ноздри, голова кружится, руки приходится прятать за спину – они дрожат.
И тут цепляющаяся за локоть юноши смутно знакомая старуха у самых ворот тянется ко мне.
– Богиня! – каркает, падая на колени.
Я вспоминаю: это она была тогда на площади, в мой первый день после возвращения в Урук. Ее я спасла от смерти, сама того не понимая. Сейчас я смотрю на ее высушенные руки, узловатые пальцы, черную, словно обугленную кожу. Потом – в мутные, слезящиеся глаза. В них нет страха. В них любовь. Сперва я думаю, что мне чудится, и моргаю, замерев. Хочется потереть веки, понять – правда ли.
Правда.
Все вдруг становится на свои места.
Больше не обращая внимания на слабость, я склоняюсь над старухой и легко касаюсь ее жидких седых волос. Она вздрагивает, поднимает голову. По ее морщинистому лицу текут слезы.
– Славься, – шепчет она, целуя мои руки.
Воздух вокруг наполняется медовой сладостью. «Пейте», – думаю я, глядя, как люди вокруг словно расцветают. Сильнее всех меняется эта старуха: она молодеет на глазах. Исчезают морщины, глаза проясняются, седые волосы становятся черными и густыми, а тело – изящным и гибким, каким некогда было.
– Славься! – плачет она. – Славься, богиня!
– Славься! – повторяет воин, чьего ребенка я вылечила после обрушения школы. Оба они стоят теперь в первом ряду и с любовью глядят на меня.
– Славься! – подхватывает вся площадь. – Славься!
Они падают на колени, протягивают ко мне руки, их глаза блестят от слез. Я смотрю на них и улыбаюсь, потому что наконец нашла то, что искала всю жизнь.
Они меня любят.
Любят! Меня!
Устрой Дзумудзи конец света сейчас, я бы осталась. И умерла бы счастливой!
Слабость исчезает, а голова проясняется. Я иду вперед, к ним, а они стараются коснуться меня – сандалий, края одежд, коленей. Я протягиваю в ответ руки, благодать вокруг бурлит, и что‐то странное происходит, чего я не видела никогда и не знала, что так бывает: они пьют меня, а я – их.
Ветер разрывает красные, набухшие дождем тучи, и площадь тонет в солнечном свете. Я запрокидываю голову, смотрю на нестерпимо-яркую, глубокую синь и думаю, что никогда еще не была так счастлива.
Небо в ответ скалится молнией и рычит громом.
Ладно тебе, Отец. Ты никогда нас с Матерью не понимал.
Смирись.
Великая госпожа созывает совет старейшин.
Весть из храма приходит ровно в тот момент, когда все главы родов в сборе – решают, кто сегодня станет героем. Другими словами, кто из них выдаст меня разъяренной толпе.
