Мальчишка и не думает слушаться. Он кривит губы, а госпожа Шамирам смотрит на его окровавленную шею едва ли не с ужасом.
– Быть может, прекрасный господин утомился? – нарушает тишину Атлей, с беспокойством глядя на Верховную жрицу. – Великая госпожа, ваши прелести…
– Заткнись! – шипит богиня. И тут же умоляюще добавляет: – Юнан, хватит. Ты не сможешь больше себе навредить. Я тебя исцелю. Вот.
И рана на шее мальчишки затягивается.
Этот дурень же ухмыляется и резко проводит по коже клинком. Брызжет кровь – на великую госпожу. Та утирается, а рана, пусть и глубже предыдущей, моментально затягивается.
Юнан озадаченно хмурится и – глупец! – снова пытается вскрыть себе горло. С тем же результатом.
– Может, хватит? – голос великой госпожи дрожит от злости. – Я же сказала, что не позволю тебе умереть!
До щенка, похоже, доходит. Он вздрагивает – и роняет кинжал. Потом опускается на колени, трясясь так, словно его не в зал совета, а в пыточную привели.
Великая госпожа склоняется над ним и тихо, осторожно говорит:
– Юнан, мы поговорим. Но позже. Я все объясню. Пожалуйста… – Она замолкает, гневно смотрит на Рамину. Та жмется к полу.
Тогда госпожа Шамирам наклоняется и поднимает кинжал. Юнан вздрагивает – наверное, почувствовав ее близость. Я сам не замечаю, как подаюсь вперед. Умолять великую госпожу бесполезно, но если она собирается мучить моего сына сейчас, здесь… Умереть она ему не позволит, но наказать может – и наверняка так и сделает.
– Прошу вас, великая госпожа, – вырывается у меня, – не нужно.
Она оборачивается, а Юнан замирает. Мне и самому странно: знал же, что лучше промолчать. И тем не менее… Пусть слепой, пусть проклятый, но это мой сын. Подземелья не оставили в этом сомнений.
Мне жаль мальчишку.
Госпожа растерянно смотрит сначала на меня, потом на Юнана. Вздыхает, потом приказывает:
– Смотрите на меня. Все.
– Великая госпожа… – шепчет Юнан.
Не обращая на него внимания, она поднимает руки – и резко проводит лезвием по ладони. Сжимает губы, жмурится, словно от боли. Тут же вскрикивает, роняет кинжал. И в блеске молнии мы все наблюдаем, как по руке богини течет…
– Кровь, – выдыхает Атлей. – Великая госпожа, у вас… кровь!
Шамирам кладет кинжал подальше от Юнана и зажимает рану краем туники. Кровь обычная, алая, как у всех нас.
Мы в оцепенении наблюдаем – все. Даже слепец, подняв голову, хмурится. Снова, наверное, прислушивается.
– Да, – говорит госпожа Шамирам. – Это кровь. У меня. Вы, конечно, понимаете, что это значит?
«Нет, – стучит у меня в голове. Уверен, в унисон мыслям всех старейшин. – Этого не может быть!»
– Я человек, – добавляет госпожа. – Как все вы. Из плоти и крови. Это не спектакль, не розыгрыш и тем более не шутка. Я, Шамирам, человек.
Мгновение в зале стоит тишина. Потом Атлей выдыхает:
– Это… невозможно.
И я впервые готов с ним согласиться.
– Как? – добавляет Рамина. – Ведь на площади… только что…
Госпожа Шамирам улыбается.
– О да, я по-прежнему ваша богиня. Только смертная. Я могу благословлять. Могу вызывать страсть. Могу все то же, что и раньше. Только теперь я уязвима.
Старейшины принимаются роптать. Кто посмел сотворить с великой госпожой такое зло? Как вернуть все обратно? Как помочь? Только прикажите, великая госпожа, мы все…
Госпожа Шамирам с улыбкой слушает, пока над этим шумом не взлетает голос Юнана:
– Хочешь сказать, великая богиня стала смертной? Может быть, сама? Так, великая госпожа? В этом вы хотите нас убедить? Что сами захотели такой участи?
Снова наступает тишина. Госпожа Шамирам кивает. Потом, словно спохватившись, говорит:
– Именно. Я всегда любила смертных. Теперь я стала такой, как вы.
– Как мы, – фыркает мальчишка, которому, очевидно, надоело жить. – Смертные болеют и умирают. В то время как боги…
– Бессмертны, – подхватывает великая госпожа. Ее взгляд становится рассеянным, отстраненным. – Ты даже не представляешь, какая это скука – быть бессмертной. Тысячи лет – тысячи! – не меняется ничего. Никогда. Первые пару столетий это интересно, потом терпимо, но наконец… Наконец ты не можешь больше это выносить.
«Скучно. Развлеки меня, царь, – вспоминаю я и ежусь. – Ну же, придумай что‐нибудь! Давай… сожжем дворец? Так красиво – пламя до небес. Пусть Отец полюбуется…»
– К тому же, – добавляет госпожа, – боги видят смерть иначе. Мы ее не боимся. Она всегда проходит мимо и не касается нас, тогда как скука была со мной столетиями. Стать смертной значило для меня жить ярче. Пусть недолго, всего‐то несколько десятков лет. Но ярко. – Госпожа Шамирам усмехается. – Я добилась своего. – Она оглядывается. – Моя жизнь и правда стала интересной!
В наступившей тишине слышится тяжелое дыхание – Юнан прижимает руки ко лбу, а скрывавшаяся в тени девушка-дух падает на колени рядом и принимается что‐то ему шептать.
Госпожа Шамирам отворачивается от них. Прижимает к груди здоровую ладонь, кривится от боли.
– Моя госпожа, ваша рука! – вскрикивает Рамина. – Позвольте…
– Оставь. Ничего с ней не будет, – отвечает смертная богиня и смотрит на свою рану, которая отчего‐то не заживает так же быстро, как шея Юнана.
