– Он твой, сестра. Как и Урук. Я бы никогда не посягнул на то, что принадлежит тебе. Прости меня, Шамирам. – Мардук вздыхает и вдруг добавляет капризным тоном: – Все равно он дико скучный, этот чужеземец. Мне давно надоело его пытать. Когда… как его… Зубери пойдет на нас войной? Я устал ждать.
– Мардук.
– Да, сестра?
– Ты знаешь, что Отец снова собрался уничтожить людской род?
– Конечно.
Я ловлю его взгляд.
– Ты мне поможешь?
Мардук сглатывает и долго смотрит мне в глаза. Потом кивает.
– Да. Что бы ты ни задумала, Шамирам, я с тобой.
– Благодарю, брат.
Глаза закрываются, голова тяжелеет. Мардук обнимает меня, и запах крови сменяется ароматом пачулей и сандала, которые люди жгут, обращаясь к богам при заключении очередного вечного мира.
У каждого из нас две стороны, и лишь от бога зависит, каким лицом он повернется к смертным: мир это будет или война, плодородие или разрушение, нежная любовь или обжигающая страсть.
Когда я просыпаюсь – посреди ночи, на этот раз в собственном храме, – на золотом столике у кровати стоит до боли знакомая шкатулка из слоновой кости. Внутри лежит сердце – не звезда и даже не рубин, а настоящее, истекающее кровью сердце, еще теплое. От него пахнет дымом жертвенного костра.
Мардук как всегда…
Я беру его, захлопываю шкатулку и глубоко дышу, прогоняя слабость. Да, у меня в руках сердце. Буквально. Никому не станет лучше, если меня на него стошнит.
– Гудея? – тихо зову я.
Царевич, чье сердце до сих пор у меня в руках, простирается перед кроватью ниц.
– Поднимись.
Он медленно садится на пятки. В глазах тоска. Силуэт слабый, еле заметный. Призраки, как и духи, не истекают кровью – они бледнеют, когда теряют силы.
Я протягиваю руку.
– Возьми моей благодати и найди своего брата Зубери. Пусть встретится со мной. Скажи, я верну ему твое тело. По крайней мере, то, что от него осталось. Все, что нужно для погребальной церемонии, у него будет. Включая благословение ваших богов. – Я ловлю изумленный взгляд призрака и вздыхаю. – Мне жаль. Тебе давно пора в ваше посмертие, на поля Иалу. Я прослежу, чтобы ты туда попал. Иди же.
Гудея касается лбом пола, потом, не поднимаясь, подползает ближе и осторожно дотрагивается губами до моего запястья. Это похоже на поцелуй ледяного ветра: мгновение – и все.
Я горько говорю ему:
– Мне действительно жаль, царевич.
Печальная улыбка едва трогает прозрачные губы.
Гудея исчезает, а я осторожно кладу сердце в шкатулку, ставлю ее обратно на столик и откидываюсь на подушки. Нет сил даже вытереть руки – кровь на них засыхает, пока я дремлю.
На пару часов, до рассвета, никаких царевичей, войн, сердец и фальшивой любви. Мир не рухнет, если я немного отдохну.
Ведь не рухнет же?
Кровавое солнце восходит над Уруком. Багровые тучи висят низко, красноватый воздух душен и жарок, в нем далеко разносятся голоса. На площади перед храмом не протолкнуться, и люди все продолжают прибывать. Слух о том, что царевич Зубери из Черного Солнца похитил богиню Шамирам, сменился другим: царь Саргон продал великую госпожу чужеземцам, а помог ему в этом предатель-сын.
Расслабленно подставив лицо алым лучам, Юнан сидит в кресле на террасе – точно над площадью, где обозленные люди все настойчивее требуют его крови.
– Мой господин, прошу, позвольте вас увести! – умоляю я, стоя перед ним на коленях.
Юнан ничем не показывает, что теперь меня слышит. Вцепившись в подлокотники, он напряженно прислушивается и… улыбается.
Я не могу обнять его и целовать, как раньше. Не решаюсь даже коснуться его ног. Сердце разрывается от тоски: у меня не получается исчезнуть – чтобы, как ни странно, стать Юнану ближе.
– Господин мой, прошу…
Царевич молчит. Подросший, напившийся благодати Гнус – теперь он достает мне до пояса – мечется между перилами и креслом.
– Дурак! – Цепкие лапы духа дрожат, лысый хвост виляет туда-сюда. – Беги, глупец! Лииса, что ты мнешься? Хватай его и уводи!
Внизу, на площади, шум нарастает. Горький от дыма факелов воздух дрожит, звенит от напряжения, точно натянутая струна.
– Ты служишь Шамирам, не так ли, дух? – ровным голосом говорит царевич.
Я поднимаю голову. Юнан кажется спокойным, словно происходящее внизу вовсе его не волнует. Мне отчего‐то вспоминается царевич Гудея перед смертью – он так же улыбался жрецам. Мол, чем еще вы меня удивите?
– Господин мой…
– А твой ли я господин, дух? Ты служишь настоящей Шамирам – да или нет?
– Н-настоящей? – вырывается у меня. Что это значит?
Юнан хмурится.
– Не делай вид, что не понимаешь. Она вселяется в Хилину, так? Я слышал, великая госпожа любит играть со смертными. Ей по нраву этот спектакль, верно?
– Что? Мой господин…
– Он спятил. – Гнус хватается за голову. – Небо, боги, кто‐нибудь! Он спятил! Убейте этого дурня, пожалуйста! Поскорее! Я хочу быструю смерть, я хочу от него избавиться, я не могу больше! – стонет он. И вдруг бросается к Юнану, принимается кусать его за ноги и за руки. – Вставай, глупец! Уходим! Чего застыл?! Спасайся, беги, ну!
