Я сглатываю. Отстраненно-спокойный Юнан и его бьющийся в истерике дух-защитник вызывают у меня оторопь. Так выглядит отчаяние у смертных?
– Где моя Хилина? – Юнан морщится, слепо отмахивается от Гнуса, словно чувствует боль от его укусов. Вряд ли, духи невидимы для людей, даже защитники.
Но если так – кто же теперь я?
– Где она? – голос царевича дрожит. – Ты служишь великой госпоже, ты должна знать.
Личные покои госпожи заперты, из-за дверей не доносится ни звука – это все, что мне известно. Я больше не могу проходить сквозь стены. Можно было бы проникнуть через окно, однако… Я страшусь злить великую богиню еще больше. Если ее нет сейчас здесь, значит, такова ее воля. Верно?
– Мой господин, – удрученно говорю я, – простите меня, но я не знаю.
Юнан сжимает подлокотники.
– Лжешь. – Он запинается, потом произносит торопливо, так, будто слова причиняют ему боль: – Если великая госпожа желает моей смерти – пусть, это ее воля, и она закон. Но в чем провинилась Хилина, которая всего лишь похожа на богиню?!
Гнус садится рядом с креслом, закрывает передними лапами глаза и принимается раскачиваться, постанывая не то от боли, не то от страха.
– Похожа? Господин мой, это не…
И тут на террасе появляются солдаты. На них знаки госпожи Шамирам – золотые ягуары, их одежды белые, как у жриц, а в руках ритуальные копья с наконечниками из серебра, остро наточенные с обеих сторон.
Я рывком поднимаюсь. В ушах звенит визг Гнуса, а в голове стучит одна-единственная мысль: не позволю.
При виде меня стражники опускают копья – алые лучи прихотливо падают на наконечники, словно пачкают их кровью. Я невольно задумываюсь, способно ли оружие смертных мне навредить.
– Лииса, сделай что‐нибудь! – вопит Гнус, прыгая между мной и солдатами. – Я не пойду с ними, я ни за что не пойду с ними!
Мне кажется, я слышу голос Юнана – он бы, наверное, кричал так, если бы мог себе позволить. И если бы это что‐нибудь изменило.
Что ж, он не может – но могу попытаться я.
– Как вы смеете? – Мой голос громок и высокомерен настолько, что стражники вздрагивают, а ногти на моих руках удлиняются, превращаясь в когти. Я опускаю их, надеясь, что до кровопролития не дойдет. – Царевич Юнан под защитой великой госпожи!
– Великая госпожа покинула нас, – говорит Верховная жрица, выступая вперед. – Ее место заняла самозванка, которую прислал царь Саргон в надежде нас обмануть. Он просчитался. В сторону, чудовище.
Она поднимает руку. Я замечаю обмотанную вокруг ее запястья цепочку амулета, который сверкает, лучится нестерпимо, до рези в глазах. Мое тело в ответ деревенеет, колени подгибаются.
– Мы пропали, – шепчет Гнус и падает на землю рядом со мной.
– Госпожа Рамина. – Юнан встает. В его руке сверкает кинжал.
Безумец! Даже не будь царевич слеп, ему никогда не одолеть десяток обученных воинов.
Верховная жрица качает головой и надменно говорит:
– Чего ты добиваешься, мальчик? Твоя участь предрешена.
Юнан улыбается. И прижимает клинок к собственной шее. Течет кровь – уверена, взгляды солдат и даже жрицы устремлены именно на этот тонкий порез.
– Вы здесь, чтобы принести меня в жертву великой богине. Я лишу вас этой возможности, госпожа. Смерть от клинка легче и предпочтительнее вырванного сердца, согласитесь?
Рамина хмурится. Юнан медленно отступает, пока не прислоняется спиной к перилам. Улыбка дрожит на его губах, а рука сжимает рукоять кинжала так сильно, что ногти белеют.
– Но если вы пощадите Хилину, госпожа, я пойду с вами по собственной воле.
– Эта самозванка изображает нашу великую богиню, – зло бросает Рамина. – Ей не может быть пощады.
У Юнана дрожит голос, когда он говорит:
– Госпожа, молю, она всего лишь невинная, глупая девочка, которая чудом оказалась похожа на Шамирам. Она выполняла приказ царя. Кто бы посмел его ослушаться?
Верховная жрица улыбается.
– Значит, ты признаешь…
И тут кто‐то из солдат, который ближе всех к перилам, кричит:
– Смотрите!
Поворачивается даже Юнан, хотя он‐то точно ничего увидеть не может. Верховная жрица бледнеет, а внизу, на площади, вдруг устанавливается совершеннейшая тишина.
Сперва меня не узнают. Неудивительно: сложно рассмотреть в растрепанной бледной девчонке богиню. Я все еще в тунике Зубери – серая от пыли ткань бахромится на вороте, подол треснул и разошелся до бедра.
Мне плевать.
Стражники у ворот – в полном воинском облачении, копья на изготовку – верно, принимают меня за служанку.
– Пошла прочь! – кричит один из них.
Я едва его слышу – толпа за оградой ревет, бурлит, проклинает Саргона с Юнаном. У меня безумно болит голова, живот сводит, к горлу то и дело подкатывает тошнота. Путь сюда от моей комнаты занял ужасно много времени – приходилось то и дело останавливаться передохнуть. Сон нисколько не помог: мне по-прежнему плохо, даже как будто хуже стало. И сейчас я всего лишь хочу, чтобы это прекратилось.
– Откройте ворота.
Стражники оборачиваются на мой голос. Легко отследить момент узнавания: точно в замедленной съемке, их глаза расширяются, открываются рты, лица становятся по-детски удивленными и какими‐то… пустыми.
