Утро наступает слишком быстро, серое, унылое и нерадостное. Я открываю глаза и представляю, что все это сон. Мама никуда не уходила, а боги и другой мир мне привиделись. Бессмыслица какая! Я – богиня? Смешно!
К тому же в воздухе ароматно пахнет яичницей с беконом. Наверное, я заболела, поэтому голова такая тяжелая. А мама иногда готовит яичницу.
– Мам? – Я встаю и, не открывая глаз, на ощупь бреду на кухню. – Это ты?
– Нет, милая, это я – твоя любимая сестра, – фыркает Эрешкигаль.
Разочарование оглушает. Я открываю глаза, а она ставит передо мной кружку кофе, добавляя:
– Повелеваю: восстань из мертвых и вернись ко мне.
Я молча смотрю на кружку.
– А я‐то удивлялась, сестренка, – дразнится Эрешкигаль, – почему ты обратилась именно ко мне. Ты просто знала, что после такого я с тебя плату ни за что не возьму. Наблюдать за твоими унижениями мне как…
– Пожалуйста, помолчи.
Она удивленно смотрит, как я пытаюсь справиться со слезами. Потом вдруг подает салфетку.
– Шами, что случилось?
Шами. Как мило.
Я говорю:
– Просто подумала – вдруг всего этого не было? Вдруг мне приснилось? И мама здесь. А вместо нее – ты.
Она смотрит, как я плачу. Внимательно. Наверное, даже с наслаждением. Что ж, это ее плата, она права.
А вот чего я не жду – что Эрешкигаль сунет мне в руки кружку и прикажет:
– Пей. Людям от этого становится лучше.
Но она так и делает. А потом добавляет:
– Я хорошо кофе готовлю.
Она права. Кофе действительно вкусный – ароматный, бодрящий. Наверняка дорогой. Такого у нас с мамой никогда не водилось.
– Где ты взяла продукты? – ставя на стол пустую кружку, спрашиваю я.
– В магазине.
– Зачем?
– Но ты же обещала мне пир, сестра.
Я смотрю на нее и представляю, как богиня смерти в ближайшем супермаркете требует яйца, бекон и кофе. Бессмыслица какая‐то.
– Я помню, Эрешкигаль. Но мой дом тебя оскорбляет. Я отведу тебя в другое место, оно подойдет лучше.
Эрешкигаль хмыкает. Снова. Не замечала раньше за ней этой поистине человеческой привычки.
– Надеюсь, там есть слуги, Шамирам, потому что, если готовить будешь ты… – Она оставляет конец фразы повиснуть в воздухе.
Мне даже обидно становится.
– Зря ты так, Эреш, я вполне сносный повар! – Она недоверчиво смеется. А я добавляю: – Но там есть получше.
Кафе Андрея теперь украшено к Новому году. На двери – венок из остролиста, над столиками – мишура и елочные игрушки. Пахнет яблоками с корицей, в динамиках играет «Колокольчики звенят», когда к нам выходит незнакомая официантка в зеленом, как у эльфа, фартуке и красном колпаке.
Пытаясь хотя бы казаться спокойной, я говорю, что хочу видеть хозяина. Эрешкигаль внимательно изучает меню, потом витрину с десертами. Официантка, фальшиво улыбаясь, отвечает, что хозяина сегодня нет, однако есть очаровательные меренги. Просто пальчики оближешь!
У меня восторг наверняка получался выразительнее.
– Где Андрей? – смотря девушке в глаза, прямо спрашиваю я.
На нас оглядываются – молодая пара у окна, компания подружек за большим столом. Как свободно они на меня смотрят – это удивляет едва ли не сильнее, чем ответ официантки.
Андрей в больнице. Нет, с ним все в порядке. В отличие от его сына.
– Ты влюблена в кого‐то из них? – спрашивает Эрешкигаль позже, в машине. – В сына или повара?
Я качаю головой.
– Они были добры ко мне.
– Еще бы!
В больнице я с трудом вспоминаю Тёмину фамилию. Путано объясняю, кем ему прихожусь. Другом? Нет, пускают только родственников.
Эрешкигаль отодвигает меня в сторону и снимает очки. Минуту спустя мы оставляем девушку в регистратуре стучать зубами, а сами идем по коридору к лестнице.
– Не нужно было, – тихо говорю я, хотя вокруг – никого.
Эрешкигаль надевает очки.
– Да, Шамирам, ты бы справилась лучше. Напомнила бы о первой любви?
– Что? – удивляюсь я. – А что, так можно?
Эрешкигаль в упор смотрит на меня, потом качает головой.
– Что ты сделала с собой, Шами?
Я молчу.
Впрочем, все это перестает быть важным, стоит увидеть Тёму. В палате на четверых он один, бледный, съежившийся, теперь похожий на мышонка, а не на медведя. Но хуже всего – тень. Жирная, точно объевшаяся змея с хвостом под кроватью. Горький запах дыма ударяет мне в ноздри, обличая того, кто наложил это проклятье.
Дзумудзи. Конечно! Видел меня с Тёмой? Взревновал? Смертную? Ну попадись мне только, я устрою тебе такой конец света!..
– Лена? Это ты? – Тёма пытается встать, но тут же морщится и закрывает глаза.
Я подвигаю к кровати стул.
– Привет. Прости, что раньше не пришла.
– Где ты была? Я звонил, писал… И просил не приходить, – добавляет Тёма, не открывая глаз. – С тобой все в порядке? Серый тебя больше не трогает?
– Да. – Я сглатываю и наклоняюсь. – Все хорошо.
– Тогда уйди. Не хочу, чтобы ты меня видела… таким.
– А я тоже глаза закрою.
Змеиный хвост наконец ложится прямо в руку. Тень сияет золотом, а Тёма все‐таки смотрит на меня и слабо улыбается.
– Не надо… Кто это?
Эрешкигаль стоит в дверях, скрестив руки. С огненным ирокезом, в цепях и коже, она в больничной палате кажется настолько неуместной, что мне становится смешно.
– А это моя сестра. Я к отцу ездила.
– Но… Здравствуйте. – Тёма вежливо улыбается.
