– Полагаешь, двух стражников хватит, чтобы остановить беженцев, когда сюда придет пустыня?
– Все же пустыня? – Эа морщится. – Брат, твое настроение подобно ветру. Сегодня пустыня, завтра землетрясение, потом огненный дождь. Хотя бы потоп я могу исключить, ведь тогда тебе придется обратиться к Энки. А ты для этого слишком горд.
Я молчу. Эа невыносима, как, впрочем, и всегда.
Набережная гудит, хотя солнце только‐только поднялось из-за горизонта. Рыбаки встают рано, их товар нужен на кухне свежим. Торговля идет полным ходом. От запахов рыбы и сушеных водорослей у меня кружится голова, а галдеж смертных ввинчивается в уши не хуже флейты Мардука.
На бледную девчонку и оборванца никто не обращает внимания, а жаль – я бы с удовольствием развеял здесь все в пыль. Но пришлось бы объясняться с Ириду, к тому же это против правил – так хозяйничать в чужом городе.
Под ногами шныряют крысы, и время от времени – весьма упитанные кошки. Смертные толкаются, бранятся. В ярком, несмотря на ранний час, солнечном свете сверкают деньги, по большей части серебро.
Эа уверенно петляет среди людей на рынке, успевая отмахнуться от ловкого воришки, который бросает на меня злобный взгляд и шипит: «Это мое место!» Совсем еще дитя, его я не трогаю. Потом сестра ныряет в темный переулок – рассветные лучи сюда не добрались, и тень здесь густая, словно изначальная мгла. К Эа тут же пристает компания пьяных матросов. Язык у них заплетается, но я различаю что‐то вроде «Красавица, развлечься не хочешь?» Мгновение спустя в небо взмывают чайки. Очень крикливые и неловкие – их несет к реке, где они снова обратятся в людей.
Купание в холодной воде, говорят, отрезвляет.
Сестра тем временем распахивает неприметную дверь в заросшей виноградом стене и тут же отступает. На крыльцо вываливаются трое смертных – смуглый громила-горец пинками отправляет их в подворотню и поворачивается к нам.
– Пошли вон! Закрыто!
– Откроетесь, – в тон ему отвечает Эа и проскальзывает внутрь.
Сцена у храмовых ворот повторяется, только в роли туповатого стражника теперь вышибала, а вместо меня – на удивление сдержанная сестра. Обычно Эа без предупреждения сыплет проклятиями.
– Чё-ё-ё?! – Таращится на нее горец.
Эа останавливается в дверях, оборачивается, меряет его взглядом и душевно объясняет:
– Не заткнешься, я превращу тебя во что‐нибудь неприятное. Например, в паука. Или мой брат сделает тебя камнем.
– Глиной, Эа.
– Без разницы.
Действительно. Может, хоть его развеять в пыль? Одним смертным больше – одним меньше. Ириду даже не заметит.
Справедливости ради, горец соображает быстро – достаточно, чтобы замолчать и закрыть дверь уже за нами.
В кабаке темно, скученно от мертвецки пьяных тел. Кисло воняет потом и рвотой.
– То что надо, – объявляет Эа, вдохнув поглубже.
Раньше я считал ее вкус более изысканным. Впрочем, близко я сестру не знал никогда.
Она по-свойски находит самый дальний стол, брезгливо спихивает на пол его содержимое – храпящего мужика, пустой кувшин и пару глиняных кружек, – перешагивает осколки и садится на скамью. Снимает накидку, оглядывается.
– Пива! Немедленно! – гремит ее голос.
Кувшин появляется на столе, словно по волшебству. А хозяин кабака – щуплый мужчина средних лет с бегающим взглядом, – непрестанно кланяясь, лепечет:
– Великая госпожа! Какая честь!..
– Сгинь.
Я сажусь напротив, и растерянный вышибала оттаскивает от нашего стола храпящих пьяниц – судя по одежде, матросов. Наше присутствие их нисколько не побеспокоило.
Как же тут мерзко! Никогда не любил портовые забегаловки, да еще и такие бедные. Стол липкий, а мухи нам не докучают лишь потому, что, в отличие от смертных, отлично знают, кто перед ними. Мух создавал Отец, и потрудился он на славу.
– Ты здесь завсегдатай? – зачем‐то спрашиваю я.
Эа мрачно вздыхает и присасывается к кувшину. Я же эту бурду пить не собираюсь.
– Ириду – мерзавец, – заявляет она, ставя кувшин на стол. – Ненавижу его. Послушай, Дзумудзи… Слушай, я сказала! Мне же потом выслушивать твое недовольство Шамирам! Так будем же равны.
– Недовольство? Сестра, я бы не назвал…
– Мне плевать, как бы ты это назвал, – раздраженно перебивает она. – Ты действительно думал, будто я отвечу на твои вопросы без платы? Или за твои красивые глаза? Знания, брат, стоят дорого.
Я улыбаюсь и весело замечаю:
– Однажды ты говорила, они бесценны.
– А ты хочешь ко мне в вечное рабство?
Мы смеемся в унисон.
Потом Эа, посерьезнев, наклоняется ко мне, так и не убрав локти со стола. Наверняка прилипла. Разноцветные глаза горят недобрым огнем – за ними я вижу ее настоящие, черные, колдовские.
– Я отвечу на твой вопрос о Шамирам, а ты в благодарность убедишь эту склочную дрянь, которую мы зовем братом, вернуть мне свет.
– Вернуть что?
Эа стучит пустым кувшином о стол и громко требует:
– Еще пива!
Хозяин этого притона уже торопится к нам – в поклоне, не поднимая глаз, как вышколенный слуга.
– Что ты несешь? – морщится Эа. – Я с братом. Ты что, слепой? По-твоему, мы должны пить из одного кувшина?
Бедняга тормозит, чуть не проливая пиво, – и поскорее сдает назад к стойке с бочонками.
