– Любопытно, должно быть: как смогла смертная девочка воспользоваться божественной властью и изгнать тебя, о великий, из Урука?
«Чтоб твои свитки снова сгорели, а глиняные пластины разбились!» – думаю я.
А вслух велю:
– Говори.
– Сначала Ириду.
– Я обещаю, что, как только мы побеседуем, я отправлюсь к нему. Говори, сестра. Не томи.
Эа улыбается, а я чувствую сильнейшее желание разбить об ее голову кувшин. Ей это нисколько не повредит, но смотреть, как вонючая бурда, которую здесь называют пивом, стекает по ее лицу, будет весьма приятно.
– Хорошо, старший брат. – Она достает из воздуха деревянную шкатулку с книгой. – Это трактат одного древнего мага. Уверена, ты найдешь его интересным.
– Эа, я жду ответ, а не книгу!
– И ты думал, я скажу его тебе? – Она усмехается. – Дзумудзи, ты не поверишь моим словам…
– Поверю. Всем известно, что ты не лжешь.
– Пожалуйста, не перебивай, – говорит она тоном учителя, объясняющего юному ученику урок. – В этом трактате описан обряд изгнания духа из одержимого. Богиню, если она и правда внутри твоей смертной девочки, ты так даже не разбудишь. Но разделишь ее и человека. Понимаешь меня? Тебе не придется возиться со смертной, брат, если ты проведешь этот обряд. Шамирам вернется к тебе, первое время беспомощная, но ты же знаешь, что делать в этом случае, не так ли? А смертная отправится домой.
Если я пожелаю ее отпустить.
– Так значит, это Шамирам вчера в Уруке сказала
Эа вздыхает и хмуро произносит, глядя куда‐то мимо меня:
– Как же одиноко жить среди существ, которые не способны мыслить…
Она с высокомерной улыбкой склоняется над кувшином. Я встаю и, осторожно перешагивая смертных, направляюсь к двери. На крыльце оборачиваюсь – вокруг Эа уже начинает сгущаться мгла.
– Знаешь, сестра, есть и еще одно наше отличие от людей.
Она скучающе поднимает брови.
– Удиви меня, брат.
– Мы не меняемся.
Эа улыбается, подпирая щеку кулаком.
– Ты так думаешь, Дзумудзи?
О да. Как бы я хотел!.. Но меня создали, чтобы любить Шамирам. Какой бы она ни была.
Позже, глядя на женоподобного, манерного Ириду – вылитый человеческий евнух из тех, кого оскопили еще в детстве, если верить лекарям, тогда они не толстеют, – я размышляю, как провести этот обряд, пусть в Урук мне вход теперь закрыт.
Божественное слово меняет мир. Да, как и слово царя, ты права, Эа. Но
Но мои духи могут. Я знаю, что Шамирам еще не проснулась. Она всего лишь защитила вчера свой смертный сосуд. Уверен, так и было, ведь ни один человек не выдержит божественной власти. И я знаю, что выманить смертную за городские стены не составит труда.
Ну а после я не сохраню ей жизнь. За то, что посмела играть со мной, заставила чувствовать уязвимость, напомнила о слабости, – девчонка достойна смерти.
Посмотри, Эа, конечно, мы не меняемся! Я уже вырвал сердце из груди, я дал его растоптать, и не раз. Но оно болит. До сих пор.
– Не надейся на Дзумудзи, – говорит изящная чернокожая девушка, которую язык не поворачивается назвать человеком, даже когда она скрывается под обликом.
Во сне я знаю, что ее имя Эа и она моя сестра. У нее глаза как звездное небо – ни зрачка, ни радужки. Но во сне это неудивительно.
На утесе ветрено, зато солнце у нас за спиной. Последнее время мне грустно наблюдать за Уту. Нет-нет да представится, как он на рассвете, скованный, но полный надежд, правит колесницей. «Верь мне, Шамирам! Я сокрушу Отца, и мы будем счастливы. Я твой, а ты моя». Мне не хватило сил сказать ему: «Даже если победишь, я не буду твоей. Никогда». Говорила раньше, до войны, и не раз, но он не слушал. А перед последней битвой не смогла.
С Дзумудзи было легче. Послушный муж, покорный любовник – я удивилась, когда и он заявил: «Ты моя, Шамирам». Твоя? О нет, милый. Это ты – мой.
«Ни одному мужчине принадлежать я не буду», – ответила я и ушла к смертным. Смотри, брат, сегодня я с царем, завтра – со жрецом, послезавтра – с полководцем. Они все мои, ты – тоже. Даже мятежный Уту не смог меня получить. Куда уж тебе!
Мимо проплывает галера под знаменем Черного Солнца. Я встаю, позволяя смертным увидеть себя. Эа морщится, когда они, не в силах отвести глаз, забывают себя. Ветер надувает парус, уносит корабль к скалам, логову морского демона.
– Дзумудзи откажет тебе, и ты останешься в нижнем мире, сестра. Так будет, поверь мне. Прошу, – в голосе Эа слышится горечь. Надо же – отчего это вдруг нашей бесчувственной сестре жалеть меня, любимую дочь Земли и Неба?
Я слышу, как натужно стонет галера, разбиваясь о скалы. Что‐то во мне замирает, когда воздух прорезает первый вопль. Вода окрашивается кровью, остов корабля, нанизанный на скалы, покачивается на волнах, как обглоданный скелет.
– Зачем, Шамирам? Зачем тебе становиться человеком? – вздыхает Эа в унисон с воплем еще живого матроса, которого демон отправляет в пасть.
