– Смертные пьют из кружек, Эа.
– Давно ты не общался со смертными, Дзумудзи.
Я не спорю, но, когда на столе появляются два кувшина, предупреждаю:
– Я это пить не стану.
Эа усмехается.
– Прекрасно, мне больше достанется. И пока я наслаждаюсь, дорогой брат… Выйди-ка из этого божественного заведения, пройдись вниз по улице, а потом вернись.
В этом вся Эа: тайны и загадки.
– Дорогая сестра…
– Дорогой брат, у меня заканчивается пиво, а следом и терпение. Иди. Я тебя дождусь. – И тише добавляет, склонившись над кувшином: – Это проще, чем объяснять. Особенно тебе.
Я молча встаю и ухожу.
Хорошо дышится в Уппуре на рассвете! Никогда не замечал. Город просыпается: стучат ставни, рабы-подметальщики пытаются привести улицу в порядок – очевидно, ночь была бурной. Пьяницы, словно подземные демоны, прячутся от солнца в тень. Под ногами скрипит песок и время от времени чавкают объедки. Кошка несет дохлую мышь. Замечает меня и торопливо ныряет в подворотню. В воздухе ярко пахнет рекой, рыбой и людьми – кисло, грязно и в то же время свежо. Когда‐то здесь была красивая роща: шелестели деревья, пели птицы… Смертные всегда все портят. Мать, Отец, зачем вы создали их? Разве нас было мало?
Когда я возвращаюсь – не спеша, потому что говорить с Эа нет желания, как и сидеть в затхлом кабаке, – странность сначала не бросается в глаза. Я отмечаю, что тени ведут себя неправильно и свет как будто тускнеет, но не придаю этому значения.
А вот когда дверь открывается и из кабака на меня смотрит изначальная тьма, становится не по себе.
– Видишь, Дзумудзи, – голос Эа спокоен и слегка приглушен. – Это делает со мной наш брат.
Я перешагиваю порог, и тьма тает, исчезает, словно мне почудилось. Остается холод, но тоже ненадолго. Солнечные лучи льются в окно, яркие и теплые, как им и положено.
Теперь в кабаке тихо. Вышибала с хозяином лежат у стойки, пьяницы успокоились. Мне кажется сперва, что они мертвы, но потом вижу, что ошибся: дышат, и свет их душ остался, как и духи-защитники. Ослабли, но и только.
– Мне‐то плевать, пусть Ириду и дальше дуется, – скучающе объясняет Эа. Она по-прежнему сидит за столом, задумчиво вертя в руке кувшин, очевидно уже пустой. – Но с людьми в результате случается это. Мои жрецы, Дзумудзи, уже третий день в таком сне. Не уверена, что вообще проснутся, хотя любопытно… В общем, Ириду меня проклял. И я бы хотела, чтобы ты убедил его снять проклятье.
Я смотрю на мирно спящих смертных и думаю, что такими они мне нравятся куда больше. Шамирам бы со мной не согласилась.
– И как же я должен убедить нашего брата, Эа?
Сестра берет кувшин, заглядывает в него.
– Мне напомнить, Дзумудзи, что именно ты повелеваешь бурей? Ириду любит сады…
– Эа! – перебиваю я, даже не пытаясь скрыть возмущение. – Поверить не могу, что слышу это от тебя. Впустить бурю в Уппур раньше срока против правил. Ваша склока с Ириду переходит границы! Она слишком напоминает человеческие размолвки…
– А ты не думал, брат, что мы не так уж от них отличаемся? – перебивает Эа.
– От кого – от смертных? Сестра, ты ума лишилась за своими трактатами? Мы великие боги!
Она снисходительно улыбается. В солнечном свете разноцветные глаза ее облика ярко блестят – пожалуй, даже красиво.
– Боги… Дзумудзи, найди хоть три отличия нас от людей. Давай.
Это же Эа, напоминаю я себе. Она всегда была не от мира сего, а теперь, похоже, окончательно свихнулась.
– Сестра, я пришел к тебе не за тем…
– Уважь меня, брат, развлеки беседой. Так чем же люди от нас, по-твоему, отличаются?
– Ну хорошо. – Я сажусь напротив нее на колченогий стул. Как он не ломается под моим весом – загадка. – Во-первых, люди смертны.
Эа кивает.
– Их создали из глины, – продолжаю я.
Эа молчит.
– Наше слово – закон.
– Слово смертного царя тоже закон. – Эа ставит кувшин на место, потом оглядывается на стойку. Качает головой и отворачивается.
– Смертного! Сестра, власть смертных не сравнить с нашей. – Я смотрю на кувшин, снова полный, потому что таково мое желание.
Эа усмехается.
– Благодарю, брат. И все же позволь заметить: наша власть так же ограниченна. Я не могу наколдовать пиво, потому что у меня нет нужных сил. У тебя они есть, но и ты не можешь, к примеру, вернуть к жизни мертвеца. Так чем же мы отличаемся от людей? Наше бессмертие делает чувства тише, а мораль бледнее, но мы куда ближе к людям, чем те же духи – бесплотные изначально, бесчувственные и безликие.
– Что ты хочешь этим сказать? Что мы равны людям? – Какой вздор! Она точно шутит. Или… – Эа, ты спятила!
Она со снисходительной улыбкой смотрит на меня.
– Помнишь, как Шамирам пришла к тебе из нижнего мира и просила о помощи? Помнишь, что она хотела? Тоже спятила?
Я вспоминаю, за что Эа не любят даже смертные: она всегда говорит о том, чего ты не желаешь слышать.
– Хватит игр, дорогая сестра. – Я взглядом даю понять, что с меня довольно. – Ответь на мой вопрос. Скажи, что с ней стало?
– С Шамирам? – Эа вздыхает. – Так и быть. Но взамен ты убедишь Ириду снять проклятье.
Я медлю, и она добавляет:
