Мне тяжело смотреть на нее сейчас. Конечно, смертная вызывает у меня омерзение – как и все люди. Но ее сходство с Шамирам играет со мной злую шутку: я сам не замечаю, как понукаю обезьяну подойти ближе. И ближе. И еще.
Девочка вздрагивает, когда когтистая лапа ложится ей на плечо. Оборачивается, хмурится. Давным-давно, тысячи лет назад, я впервые увидел эти глаза, и пустота обрела смысл. Ничего прекраснее быть не могло. Ни один рассвет, ни один закат, даже улыбка Матери не сравнятся с твоим взглядом, Шамирам. Я, новорожденный бог, шел к тебе и трепетал, слыша: «Идем, брат, я покажу тебе этот мир. Он прекрасен». Нет, Шамирам, прекрасна ты. Мне не нужен этот мир без тебя.
Мы будем вместе. Так до́лжно. Меня создали тебе в мужья, я твой, а ты моя. Я люблю тебя.
Дай мне посмотреть в твои глаза еще, прошу!
Обезьяна издает невнятный лепет, и девчонка моргает, а потом отшатывается. Шипит:
– А ну пошла вон!
Я закрываю глаза, отпускаю обезьяну и мысленно возвращаюсь в свой храм. Воздух замер в ожидании бури, украшенные кристаллами хрусталя стены покрылись инеем. В каждой из зеркальных граней отражается смертная.
Каменное сердце слабо мерцает в моей руке. Я смотрю и думаю, что давно должен был развеять его в пыль. Зачем мне сердце, когда моей жене оно не нужно?
– Великий господин? – гудит голос одного из ветро́в, духа-прислужника.
Людям нет места в моем храме, даже жрецам. Смертные оскверняют все, к чему прикасаются. Вреда от них куда больше, чем пользы.
– Принеси мне мед.
Что ж, вот и польза. Дурман напитка смертных и его же сладость развеют горечь от мыслей о Шамирам.
Дух повинуется. Не служи он мне, разбил бы и кувшин, и кубок. Природные духи неуклюжи. Но когда они становятся прислужниками, то способны, выполняя приказы, принимать человеческий облик. Многим это неприятно, но кого из богов заботят чувства слуг?
– Великий господин, владетель Легима отдал во славу вам свою дочь, – говорит дух, разливая золотистый напиток. В человеческом обличье он похож на крупного мужчину, которого Шамирам бы нашла привлекательным. Впрочем, она считала, что духам не хватает смертной яркости, тоски по уходящей жизни. – Дева ждет вашей милости, – продолжает дух, – в руинах старого храма в предгорье.
Я невольно вспоминаю цветущий луг и дикий виноград, оплетающий расколотый от времени алтарь. Шамирам любила гулять там, и я тоже. Но она морщилась, когда видела наши статуи, стоящие бок о бок. Мое же сердце, наоборот, пело.
Как давно это было!
– Отчего же владетель Легима решил, будто я нуждаюсь в его жертве?
Дух молчит, хотя ответ известен: вчера Легим сотрясла буря, а смертные обожают подсовывать мне своих дочерей, сестер, а порой и жен. Они руководствуются собственной природой: любого человеческого мужчину умилостивил бы вид покорной женщины.
Но я бог, и мне нужна лишь одна дева – а та никогда не будет покорной. Я люблю ее за это – и за многое другое.
– Принес ли владетель Легима мне в жертву медовые лакомства? Или ограничился лишь дочерью?
– Принес, великий господин.
Что ж, хоть на что‐то его скудного ума хватило.
– Еду забери, остальное оставь. И дай понять владетелю: его дочь мне не по нраву.
Ветер склоняется ниц и вдруг говорит:
– Великий господин, эта дева невинна и прекрасна.
– И что мне до того?
Дух молчит. Я невольно вспоминаю, что в Легиме принято отдавать отвергнутые жертвы богов на потеху толпы. Дескать, они все равно прокляты, пусть хоть так послужат. Невинной и прекрасной дочери владетеля осталось быть недолго.
– Ты хочешь ее себе? – мой голос подобен льду, так же холоден и бесстрастен.
– Если позволит великий господин, – откликается дух.
Мне нет дела до этой девы, но я добрый хозяин для своих прислужников. А их время от времени нужно кормить. Жизненная сила юной смертной пойдет впрок. Что ж, да будет так.
– Забирай. И принеси мне мед.
Забыться сейчас – мое сокровенное желание. Еда смертных способна подарить наслаждение не только людям, но и богу. Эа тому пример. Но никогда бы я не притронулся к той бурде, которую пьют простолюдины в кабаках. У моей сестры нет вкуса. А может, ее не одаривают так щедро, как меня.
Ветер исчезает, а я в последний раз смотрю на отражение смертной в кристаллах. Ты придешь ко мне, девочка, так похожая на мою жену. Придешь сама и отдашься в мою волю. Тогда я буду решать: подарить тебе смерть или отпустить домой.
Уже скоро.
Ладонь под пластырем саднит. От пота, наверное, кровь ведь давно остановилась. Я нахожу в рюкзаке спрей для ран, снимаю пластырь и старательно обрабатываю царапину – не хватало еще подцепить какую‐нибудь местную лихорадку. Тогда не только конспирация коту под хвост – боги же не болеют, – но еще и я сама рискую копыта откинуть. Как здесь с медициной? Что‐то мне подсказывает: не очень.
