Позолоченные скарабеи сверкают на нем и теперь. Не пожалел Тута его царь: отправил на чужбину, к нам, в наказание за поражение и гибель Гудеи. Дал почетный титул посла, однако всем известно, как выходцы из Черного Солнца ненавидят покидать свою землю. И годы Тута не пощадили: он обрюзг, обзавелся изрядным животом и одышкой. В жару его льняная, по моде Черного Солнца, юбка из белой становится серой – хоть выжимай. И гнилостный запах не перебивают даже благовония. Но подведенные черным глаза смотрят хитро, с насмешкой. Тут делает вид, что увлечен игрой, однако на самом деле – мной. Я давным-давно убедился: он замечает все. И соглядатаев в Уруке у него едва ли не больше, чем у меня.
Впрочем, есть слабости и у Тута – мне хорошо о них известно. Поэтому я приказал не ставить блюда с фруктами и кубки с напитками на столе, а заранее отобрал красивых юношей, чтобы держали подносы. Тут любит смотреть на прекрасных невольниц, а еще – на изящных, стройных евнухов, тех, кого оскопили в детстве. Так любит, что постоянно отвлекается. А засмотревшись, может проговориться.
Рассказывают, что Тут приносит невольников в жертву своему богу-скарабею. И что этот бог пожирает их живьем. Врут, быть может. Но что мне известно доподлинно: красивые рабы входят в покои Тута и пропадают там без вести. Вряд ли они все настолько глупы, что умудряются заблудиться.
– Повелитель мудр и удачлив. – Тихий голос Тута мягок, под стать его женственной внешности. Уродливая бы вышла девка – толстая, одутловатая, к тому же лысая. Как же мы, иштарцы, любим сравнивать мужчин Черного Солнца с женщинами! Точнее, с блудницами – красятся так же ярко.
Помню, как по молодости удивлялся: у наших соседей все по-другому. Чем гуще размалевано лицо, тем выше статус. А волосы в Земле Черного Солнца не сбривают только детям, незамужним девицам да мальчишкам, не побывавшим на войне.
– Удачлив и мудр, – задумчиво повторяет Тут, глядя на доску для игры в сенет.
Я двигаю фишки – мне и правда выпал счастливый ход. Раб слева от нас мерно взмахивает радужным опахалом. Сонно журчит вода в искусственном роднике – в унисон арфам. Музыканты – все стройные евнухи и невольницы, разумеется. Тут время от времени на них косится и даже причмокивает мерзко, трескуче, по-жучьи.
И ведь тел от них не остается. По моему приказу искали – ничего.
– И могуч, – добавляет посол. – Как лев.
– Как лев. – Я поглаживаю бороду и смотрю, чтобы все фишки остались на своих местах. Тут мухлюет так же часто, как жалуется на иштарскую жару и пялится на рабов. Как будто в Земле Черного Солнца прохладнее! Ветрено – да. Но солнце жалит ничуть не меньше. – Не потому ли ваш царь, уважаемый иха́б [5], прислал мне в подарок шкуру песчаного льва?
– Изумительный дар, мой повелитель чрезвычайно щедр, – тонко улыбается Тут и вместо костяного «пальца» – фишки – берет кубок с мятной водой. Пьет медленно, с наслаждением, заставляя раба согнуться в три погибели у своих ног, чтобы держал золотой поднос над головой. – Известно ли вам, о великий, как охотятся цари на земле моей родины?
Известно – но я молчу. Тот же раб мгновения спустя склоняется передо мной, по его виску стекает капля пота. В кубках с мятными листьями трескается, плавясь на жаре, лед.
– Лев – царский зверь, любимый богами. Юный наследник или сам повелитель Черного Солнца отправляется на охоту один. Как же он справится с могучим зверем? – Глазки Тута, такие же черные, как глаза любимых им скарабеев, хитро поблескивают.
Я вежливо улыбаюсь. Один их царь отправляется, как же! Видел я ту охоту: сначала рабы все для царя сделают, а потом уже он сам едет в золотой колеснице, красивый такой, размалеванный, как кукла. В чем прелесть такой охоты? Отправился бы уж лучше в бордель – хоть удовольствие бы получил…
– Сперва выкапывают яму, – продолжает Тут. – С кольями. Тренированные собаки, как раз из Иштарии, – у вас прекрасные собаки, повелитель! – загоняют в эту яму льва. И храбрый царь или юный царевич пронзает ему глаз копьем. Важно попасть точно в глаз, но так, чтобы не повредить шкуру. Вам понравилась шкура, о великий?
– Да. – Серебряной ложкой, смазанной противоядием, я черпаю политый фруктовым соком лед и кладу в рот. Как жарко… И как гадко принимать Тута! Впрочем, как и всегда. – Я повесил ее в моих покоях.
Тут вежливо улыбается.
– Я передам моему повелителю.
Передай, думаю я. И добавить не забудь, что рядом со шкурой я приказал нарисовать самого царя Черного Солнца. В яме. Так, чтобы удобно было метать в него дротики. Очень расслабляет – особенно после таких вот посиделок.
Тишина длится недолго: Тут, облизывая голодным взглядом рабов-музыкантов, допивает отравленную мятную воду и с удовольствием крякает. Мне снова чудится жучий стрекот.
Чтобы отвлечься, я перевожу взгляд на доску: знак, означающий один из «домов», в полуденном мареве кажется мне неприличной урукской надписью. Что‐то про накрашенных блудниц.
