Госпожа всхлипывает. Уже шагнув ей навстречу, я замираю, всматриваясь. Мне видна только спина, словно плащом, укрытая черными волосами, и тонкие белоснежные руки. Богиня держится за зеркало – изящные пальцы напряжены, голова склонилась, плечи подняты и дрожат. В смятении я касаюсь цепи, которой господин Дзумудзи приковал меня к богине. И словно окунаюсь в пламя. Отчаяние госпожи пеплом забивается в рот, душит. Я отшатываюсь, тороплюсь убрать руки – мне чудится на ладонях ожог.
Но почему? Что повергло госпожу в такое отчаяние? Неужели из-за Юнана? Или мои слова?.. Нет, невозможно: богиня не станет обращать на нас внимания больше, чем на пыль под ногами. Разве только нам удастся ее развлечь – что у Юнана, несомненно, получается лучше, чем у меня. Или прогневить – вот здесь первая я. Но что же тогда произошло?
Я смотрю на сгорбленную спину богини и молчу. Юнана я бы успокоила поцелуем. Я бы обнимала его, говорила, что он самый лучший, что все вокруг ошибаются – это они слепы, они ничтожества, они недостойны! Он бы не слышал, но угадал мое присутствие. И улыбнулся бы.
Но я не смею решиться на подобные вольности с богиней. И не хочу. Часть меня даже злорадствует: что бы ни расстроило вас, госпожа, – поделом. Теперь вы понимаете, что чувствую я. Вы успокоитесь, и причина вашего отчаяния, верно, исчезнет. Сам мир у ваших ног, ведь вы – великая богиня. Мне же о подобном могуществе даже мечтать не приходится. Я не могу защитить любимого от вас. Все, что мне дано, – смотреть, как вы плачете, и не пошевелить и пальцем, чтобы вас утешить.
Мелькает тень, от окна доносится шорох – юркая обезьяна, цепляясь за ставень, подтягивается и тяжело падает на золотой столик. Звенят флаконы, рассыпаются сушеные ароматические лепестки, взметается в воздух облачко пудры. Фыркнув, обезьяна спрыгивает на пол. Ее коготки тихо постукивают, пока она идет к зеркалу.
Скрытая тенью, я сжимаюсь в попытке стать меньше. У обезьяны глаза бога, вокруг золотистой шерсти вьется серая, как пепел, благодать. А изо рта доносится голос господина Дзумудзи:
– Маленькая смертная, как ты посмела заставить бога ждать?
Я растерянно смотрю на госпожу Шамирам. Смертная?
А обезьяна голосом господина Дзумудзи продолжает:
– Люди скудны разумом, мне известно это. Однако даже такая юная смертная, как ты, должна понимать: человеческое тело отторгает божественную суть. Неумно пытаться ее использовать.
Спина госпожи Шамирам выпрямляется. Но богиня не отпускает зеркало и не оборачивается, чтобы одернуть мужа. Почему?
Обезьяна садится, склоняет голову набок, скрещивает передние лапы.
– Впрочем, мне любопытно, – продолжает голос бога, – что бы ты стала делать с сердцем этого смертного, Хилина?
Вместо ответа госпожа всхлипывает.
Я совершенно перестаю что‐либо понимать.
– Бедная девочка, – после короткой паузы говорит господин Дзумудзи безо всякой, впрочем, жалости. – Ты вкусила божественной власти. Она сладка, особенно для смертных. Она вскружила тебе голову. Быть может, ты даже возомнила, что станешь богом! Это не так. Я напомню: сейчас у тебя лишь одна дорога – ко мне. Я терпелив, но лишь до поры. Я жду тебя в своем храме. Выдвигайся немедленно. Я поручу слугам доставить тебя быстрее, чем добрался бы смертный. Ты должна быть мне благодарна, ибо ты дала мне обещание и едва его не нарушила. С богом так поступать нельзя, Хилина.
Только теперь госпожа Шамирам оборачивается. По ее бледному неподвижному, как у статуи, лицу текут слезы.
– Нельзя?
Зато голос звучит спокойно. Так говорила бы, наверное, та самая статуя: тихо, равнодушно, ровно.
Обезьяна подается было назад, но тут же успокаивается. И голос господина Дзумудзи звучит так же ровно:
– Нельзя, маленькая смертная. Ты могущественная колдунья, однако…
– Колдунья? – выдыхает госпожа. – Я?
Обезьяна принимается перебирать лапками. А голос бога, помолчав, произносит:
– Ты потеряла рассудок, смертная?
Госпожа тихо смеется. Потом говорит – в ее голосе я слышу горечь, почти такую же, как у Юнана, когда он рассказывал мне о том, что узнал о намерениях царя отправить его в дар правителю Черного Солнца.
– Зачем я здесь, Дзумудзи?
Фыркнув, обезьяна отвечает голосом бога:
– Господин Дзумудзи, смертная. Не смей обращаться ко мне непочтительно.
Госпожа в ответ смеется – горько, со слезами в голосе. Потом запрокидывает голову и выдыхает:
– О Небо! – И тут же, вновь глядя на обезьяну, повторяет: – Зачем?
Голос господина Дзумудзи отвечает ей:
– Смертная из другого мира, не привыкшая почитать богов, – ты невежественна и груба. Я прощаю это тебе…
– Прощаешь? – перебивает госпожа и прижимает руки к груди. – Ты прощаешь? Мне? Дзумудзи!
Обезьяна склоняет голову на другой бок и снова молчит. Как и госпожа – какое‐то время. Потом богиня хмуро спрашивает:
– Ты смотришь на меня, Дзумудзи, – и кого ты видишь?
– Смертную колдунью, которая смеет общаться с богом так, будто равна ему. Ты ошибаешься, девчонка. Я милостив, но не терпелив. Еще немного – и ты пожалеешь о каждом сказанном тобой слове, – голос бога звучит ровно и снисходительно.
