Страха больше нет. Ха, Дзумудзи с его играми пусть катится к… Отцу – или где он там обожает проводить время? В своем ледяном храме, подглядывая за мной? Больше нет. Я не позволю. У меня теперь есть сила – да что там, всегда была! И я знаю, как ею пользоваться.
Этот медовый аромат, которым пахнет здешний воздух, – это не духи`, не цветы и даже не разлитые масла. Это моя благодать. Она повсюду, и я помню, что в этом мире – в моем
Чего еще я боялась? Остаться здесь навсегда? Ха! Мне больше не нужен Дзумудзи, чтобы вернуться. Я придумаю способ, если захочу.
А я хочу?
Что еще? Саргон узнает, что я человек? Саргон? Ха-ха, Саргон! С тобой, царь, я еще побеседую. У меня целый список претензий, прямо как у Дзумудзи ко мне. Ты, конечно, дрожишь от страха, царь, и теперь я помню почему. Наверняка представляешь, что я сделаю с тобой, когда милость мне надоест. Ты боишься – но боишься недостаточно. Вчера твои слуги привезли меня к тебе во дворец, а не в храм, как следовало. И поселили в гареме, словно какую‐то наложницу! Да, когда ты был мне нужен, Саргон, я позволяла тебе и не такие вольности. Но теперь этому пришел конец.
Кутаясь в благодать, как в плед – хотя в местном климате уместнее сравнение с полотенцем, – я выхожу на балкон и дышу полной грудью. Солнце только‐только встало (ты видишь меня, Уту? Приветствую, брат!), на горизонте еще дрожит золотистая дымка, а небо уже бездонно-синее, точнее любого синоптика обещает жару. В Иштарии сейчас лето, так что неудивительно. Я помню, да, теперь помню – здесь бывает и зима. Дождливая, иногда даже прохладная. Время сестры моей Эрешкигаль.
А сейчас мое. И думать не хочется больше ни о чем. Только смотреть на раскинувшийся внизу сад и город за ним. Мой город. Я дома! Я наконец‐то дома!
Отец-Небо, ты видишь меня? Я вернулась.
– Сорвется! – вдруг скрипит совсем рядом чей‐то голос. – Ай, сорвется!
Вздрогнув, я оборачиваюсь.
По карнизу слева, прямо над постом стражи, цепляясь за стену, медленно идет Юнан. Он облит солнечными лучами, его хорошо видно, но я все равно на всякий случай протираю глаза. Рядом, балансируя хвостом, топчется крыса. Громадная, величиной, наверное, с теленка. Это ее голос я слышала.
– Сорвется! – стонет она. Или это он? – Сейчас точно сорвется!
Бледная до синевы Лииса мечется рядом. Крыльев у нее нет, но в воздухе она держится прекрасно. Неудивительно – бывшая‐то радуга. Дзумудзи знал, кого отправить ко мне на службу. Лииса тянет к Юнану тонкие руки, потом прижимает их то к груди, то ко рту. Живое воплощение отчаяния. Да уж, я бы тоже пришла в ужас, если б предмет моей любви вышел за окошко погулять. Слепой.
Медленно выдохнув, я щурюсь и сосредотачиваюсь. Медовая нить коконом закручивается вокруг царевича, и тот ступает увереннее, а Лииса, прижав руки к груди, кланяется мне.
– Сорвется, – бормочет крыса. Ее черный носик дергается, рот открывается, и тонкий змеиный язычок слизывает капли благодати. Распахнув глаза, крыса смотрит на Юнана, потом на меня и выдыхает: – Ох, великая госпожа, благодарим за вашу милость!
А глазки при этом жадно блестят: мол, а мне вкусняшку?
Защитники – отражения смертных в мире духов. Защитник Юнана – крыса. Наверное, мне стоит задуматься.
С усмешкой я протягиваю руки и говорю:
– Слева от тебя перила на расстоянии шага.
Юнан вздрагивает, замирает. Я окутываю его благодатью, мысленно прошу успокоиться. Ты нужен мне, ты мне нравишься. Пожалуйста, не делай глупостей.
– Юнан, спускайся, пожалуйста. Нам надо поговорить.
Сейчас царевич кажется мне другим. И не только потому, что одет как раб и балансирует на карнизе. Просто раньше он был для меня несчастным, страдающим парнем с самооценкой ниже плинтуса и поистине царским гонором. Сейчас я вижу юношу, который родился про́клятым, но не сдался и сумел дожить до своих… Сколько ему? Восемнадцать? Девятнадцать? Как ему это удалось – при Саргоне, который помешан на собственном совершенстве? Какой бог хранил тебя, Юнан?
Помедлив, царевич все‐таки поворачивается ко мне и прыгает – неуклюже, прямо в мои объятья. Погорячилась я насчет перил на расстоянии шага. Мой шаг короче.
– Хилина? – выдыхает Юнан, лежа на мне. И тут же, невероятно меня удивляя, спрашивает: – Очень больно?
– Не очень. Но ты с меня все‐таки встань.
Он торопливо поднимается. Чуть снова не теряет равновесие, хватается за перила. Рядом уморительно скачет его крыса. М-да, даже сердиться не получается. На саму себя. Но я все равно говорю:
– Ты сдурел? Ты царевич, гимнаст или кто?!
Юнан крутит головой, напряженно вслушиваясь. Тонкие руки с паучьими пальцами скользят по перилам.
Я сглатываю, поправляю тонкое льняное платье, которое приспособила здесь под ночную сорочку.
– Пожалуйста, не делай так больше.
Юнан прижимается к перилам спиной.
– Меня заперли по твоему приказу? Что ты от меня хочешь, Хилина?
«Если он и спятил, то все же не окончательно, – с облегчением думаю я. – Раз говорит со мной, а не пытается снова сбежать».
