– Пожалею, – фыркает госпожа. – Значит, девчонка? Ты притащил меня сюда, Дзумудзи, и я хочу знать зачем.
Обезьяна на мгновение прикрывает глаза. Потом говорит тише и куда слаще:
– Ты желаешь узнать свою дальнейшую судьбу, смертная. Понимаю. Ты наверняка также хочешь знать, как сделать свою магию могущественной? Я расскажу тебе. Но для этого ты должна прийти ко мне в храм.
В ответ госпожа Шамирам смеется. Долго и с наслаждением. Вокруг обезьяны сгущается серая дымная благодать, но богиня не обращает на это внимания.
– А ты ведь хотел забрать мой Урук, Дзумудзи, – весело произносит госпожа.
– Этот город никогда не был и не будет твоим, смертная. Он принадлежит моей жене. Ты носишь ее дух внутри, но это не значит, что теперь ты получила в свои владения все, что принадлежало ей.
– Ах, я внутри ее ношу! – фыркает госпожа. – Ну да. А царевича ты в жертву пожелал чисто случайно. От избытка любви к жене, да? Шамирам же свинтила в подземное царство – так чего добру пропадать!
Обезьяна подается вперед, шерсть на загривке встает дыбом.
– Не смей. Говорить. О моей жене. Непочтительно!
Госпожа в ответ смеется. Это такой горький смех, что мне больно его слышать.
Обезьяна скалится.
– Смертная дева, когда ты придешь ко мне в храм…
– Я не приду к тебе в храм! – перебивает госпожа. – Я не желаю больше тебя видеть! И не дам следить за собой – довольно! Пошел вон из моего города! Чтоб духу твоего здесь не было!
Обезьяна морщится, словно от боли.
– Хилина, ты…
–
Услышав
Госпожа Шамирам выдыхает. Слезы текут по ее лицу, когда она запрокидывает голову, а из горла вырывается тихий стон. Я смотрю и удивляюсь: даже отчаяние великой богини выглядит изящным, даже здесь она прекрасна.
Конечно, мне следует ее утешить. Я должна подойти, встать на колени. Обозначить почтительность. Ни в коем случае не спрашивать, что значил этот разговор, – у богов свои игры, и ничтожного духа они не касаются.
Но кровь… Я же видела у госпожи кровь. И не раз! Это не образ, не иллюзия, это была правда – настоящая кровь, как у простых смертных. Выходит, госпожа?..
– Лииса.
Я вздрагиваю.
– Д-да, моя госпожа.
Богиня грустно качает головой. В ее глазах легко читается боль.
– Не нужно меня так называть.
– Как вы желаете, чтобы я вас называла?
Она не отвечает – вытирает слезы, опускает взгляд на цепь. Усмехается. Потом берется за нее обеими руками и тянет в разные стороны.
Беззвучно, в полной тишине цепь рвется. Я смотрю на тающие, словно дым, звенья и не понимаю ровным счетом ничего.
– Ты свободна, Лииса, – тихо говорит госпожа. – Как и должно быть.
Свободна? Я? Но… Что это значит?
– Моя госпожа?..
– Пожалуйста, оставь меня, – перебивает богиня.
– Но…
– Иди же.
Я повинуюсь. В конце концов, такова воля богини. Что‐то царапает меня внутри, что‐то очень человеческое – вина? стыд? сочувствие? – когда, уходя, я замечаю, как госпожа Шамирам оседает на колени, а потом утыкается лбом в пол, точно обычная смертная.
Сломленная и беспомощная.
Потом я вспоминаю, что передо мной великая богиня, могущественная госпожа Шамирам, слову которой покорен весь мир. А приговоренный к смерти по ее прихоти Юнан в своих покоях нуждается в утешении своей Фейхи.
Теперь я ухожу с легким сердцем.
Все наконец встает на свои места.
Это похоже на дверь в подвал – в Сочи бабушка часто грозилась меня там запереть. А когда она готовила, я бегала туда за забытыми, но очень нужными на кухне продуктами. Бабушка постоянно что‐то забывала – уверена, специально. А потом ругалась, что я слишком медленная, а матери, которая научила бы меня правильно, а точнее, мгновенно добираться до подвала, снова нет дома. Я даже стыдилась поначалу, хотя, казалось бы, чего? Мама не умеет телепортироваться.
А вот я теперь, наверное, умею. Или нет? Хм. Воспоминания Шамирам скрыты за этой дверью. Сотни, даже тысячи лет, думать о которых сейчас страшно. Дверь приоткрыли – из-за нее пахнет медом, пряностями и скукой. У последней приторно-кислая вонь: пот, едва прикрытый ароматическими маслами. Примерно так пахнет и от меня, когда я просыпаюсь на полу посреди осколков флаконов и комочков пудры. Меня мутит от мысли, что придется встать и как‐то дальше жить.
Но я встаю. Медленно, сначала на четвереньки, потом, переждав приступ головокружения, на колени. А после, держась за стену, – на ноги. Пошатываясь, подхожу к зеркалу, смотрю и выдыхаю.
Да, я была той похотливой стервой, которую в Уруке изображают едва ли не на каждой стене, перед которой падают ниц и от которой ждут гадости. И что? Это в прошлом. В моей власти стать такой, какой я сама себя устраиваю. Сейчас в зеркале – это тоже я. Не статуя, не идея, не дух. Я.
