Смертная полностью

Жуки обходят нас стороной. Я поглядываю на блюда с фруктами и засахаренными цветами, сглатываю и понимаю, что аппетит безнадежно испорчен.

Юнан тоже ничего не ест, молчит и вообще изображает из себя мебель. А вот его дух-защитник ведет себя совершенно иначе. Он с азартом топчет посмевших приблизиться жуков и строит мне глазки: мол, богинюшка, смилуйся, покорми бедную крыску!

Лииса, с которой я так и не поговорила, жмется к царевичу и виновато смотрит на меня. Похоже, не понимает, что ей теперь делать. Признаться, я тоже. Обратно на небо отправить не могу. Защитник мне не нужен. Прислужником против воли делать не стану. Что же остается?

– Хилина, – шепчет царевич мне на ухо, когда я пытаюсь подсесть ближе, – ничего не ешь и не пей.

– Угу, – говорю я, отправляя в рот виноградину.

Аппетит мне, конечно, испортили, но я сегодня не ужинала. Придется есть без аппетита.

– Хилина!

– Я фефя уфлыфала.

Юнан, морщась, прижимает ладонь ко лбу. Я забираю у коленопреклоненного раба чашу с мясом, нахожу на столе блюдо с ячменными лепешками и принимаюсь их задумчиво жевать.

Под веселую музыку – что‐то вроде концерта арфы и флейты – у столов танцуют полуобнаженные юноши. Не виси на них жуки гроздьями, я бы, может, и прониклась. А так и посмотреть не на что. Кроме Юнана. Он замотан в мою благодать, как в кокон, и жуки от него тоже шарахаются. Что ж, может, оно и к лучшему. Все потом скажут, что богиня отвести взгляд от любимца не может, Юнану такой слух точно на пользу.

Однако это официально самый унылый пир на моей памяти. А раз она включает и память Шамирам – несколько тысячелетий, – это что‐нибудь да значит.

Наверное, мое настроение замечают. Справедливости ради, я не пытаюсь его скрыть: морщусь, зеваю, отворачиваюсь.

Некоторое время спустя у моего столика появляется Саргон. На коленях, как положено, он покорно спрашивает:

– Великая госпожа, всем ли вы довольны?

Юнан застывает, а я, подперев щеку рукой, вздыхаю.

– Скучно… Мне обещали чужеземные диковинки. Это, – я киваю на танцующих рабов, – не то что не диковинки, но даже не чужеземные. Меня обманули, Саргон.

Царя перекашивает. Он сглатывает и кланяется, бормоча молитву о прощении. Я ловлю себя на том, что мне приятно – его смятение, поза. И снова разрываюсь: Лена кричит, что это низко с моей стороны, недостойно и вообще противно, а Шамирам довольно улыбается. Ее происходящее более чем устраивает.

Я решаю побыть немного Шамирам. Но милостивой – и позволяю Саргону подняться. Он смотрит на застывшего Юнана, силится улыбнуться и садится подле моих ног.

– Если позволите, великая госпожа.

Я киваю. Медлю – но обматываю и его благодатью. Все же какой-никакой, а он нужен мне. Улыбка царя дрожит – и становится шире, расслабленнее. Интересно, что он сейчас чувствует?

– Дозволено ли мне спросить, великая госпожа? – скромно говорит он.

– Спрашивай.

– Что вы думаете о хозяине этого славного пира?

Что этот пир совсем не славный. Я бросаю короткий взгляд на Тута и морщусь: ну правда же кадр из фильма ужасов! Монстр-инсектоид обыкновенный, дурно пахнущий.

– Сколько лет ему исполнилось?

Брови Саргона ползут вверх, но отвечает он спокойно:

– Пятьдесят четыре. Тута любят боги. Его боги, – поправляется царь. – Он уже стар, но наверняка проживет еще столько же. Пусть же лета его приумножатся! – Саргон поднимает кубок.

– Не приумножатся, – вырывается у меня. Я вдруг понимаю, почему вокруг столько полуголых мужчин и кто стал главной жертвой для бога-скарабея.

– Дозволено ли мне спросить, великая госпожа? Почему вы так говорите?

Я усмехаюсь, хотя на самом деле меня тошнит. И, отвернувшись от Тута, говорю:

– Зачем этот праздник? Лучше бы заказал себе плакальщиц. Впрочем, уже поздно.

Саргон пару мгновений молча смотрит на Тута, потом кланяется мне.

– Великая госпожа, значит ли это, что вы желаете, чтобы Тут был изгнан из Урука?

Я пожимаю плечами.

– Это мерзость, конечно, но… нет. Еще не решила. А теперь оставь меня.

Когда царь уходит, Юнан нарушает молчание.

– Почему ты это сказала? – шепчет он мне на ухо, потянувшись словно бы для того, чтобы налить вина, хотя мой кубок полон. – Про плакальщиц.

– Поверь, ты не хочешь это знать.

Юнан садится обратно в кресло у моих ног и снова замирает.

Еще какое‐то время спустя, когда я умудряюсь задремать, Саргон объявляет очередной тост. Рабы принимаются суетиться, вино наливают в другие кубки, роскошнее прежних. Царь сообщает, что оно из его личных запасов черт знает какой выдержки – напиток богов, все ради великой госпожи, да славится она вечно.

Я лениво наблюдаю.

Последним ставят кубок перед Юнаном. Для сына у царя находится отдельный тост – действительно, за госпожу уже выпили, а за ее любовника еще нет. Непорядок!

Юнан с нечитаемым выражением лица берет кубок… И я в последний момент успеваю его выхватить.

В зале снова воцаряется тишина. Я замираю с кубком в руках – глубоким, пол-литра точно. Не пожалел царь для сына яду.

– Хилина, не надо, – одними губами шепчет Юнан.