Река. Я не учел проклятую реку и глупо дал царевичу время – думал позволить моей армии отдохнуть, насладиться едой и вражескими женщинами из обоза, а Гудею я хотел поморить голодом. Несколько дней мы праздновали, а люди Черного Солнца сидели в долине. Мы обменивались послами, ловили соглядатаев. Наконец я решил: хватит.
Господин Мардук тогда отвернулся от меня – боги не благоволят глупцам. Все эти дни люди Гудеи меняли русло реки. Многого не нужно, чтобы коннице стало не проехать. Я еле унес ноги в тот день – и мне еще повезло.
Отчаянный мальчишка был Гудея – шестнадцать лет ему исполнилось, когда мы отдали его Мардуку. Пусть же он служит нашему богу верно!
Меня не отпускает неприятное чувство, и я не хочу признаваться даже себе, что это страх. Кажется, я совершил ту же ошибку снова. Как бы она опять не стоила мне жизни.
В полдень начальник моей личной стражи докладывает, что слепой царевич, позор моего рода, передал сообщение во дворец. «И как же?» – удивляюсь я. Любовники Шамирам принадлежат лишь ей. Если желаешь отдаться богине, будь готов забыть про внешний мир – если, конечно, твоя госпожа не захочет иного. Она бывает благосклонна, как случилось со мной, бывает щедра, если захочет исполнить твое желание. Капризы Шамирам непредсказуемы. Пожелает она, и ты станешь царем, сможешь даже держать гарем. Но чаще мужчины уходят к ней в храм и не возвращаются.
Другими словами, вряд ли Шамирам поинтересовалась, не хочет ли ее новая игрушка написать во дворец. И уж конечно, не предоставила ему любезно посланника.
Однако сообщение было отправлено – не с кем иным, как с моим же соглядатаем. Как слепец распознал его среди других комнатных рабов – не понимаю. Еще удивительнее сообщение: «Великая госпожа желает почтить своим присутствием дом посланца Земли Черного Солнца». И все. Стоило ли ради такого трудиться? Я же буду на пиру и, конечно, увижу богиню. Неужели мальчишка решил показать мне, что он это может – найти моих людей и заставить их делать, что ему угодно? Или здесь что‐то еще? Великая богиня не отдаст слепцу венец, но может поставить над всей Иштарией, а меня сделать марионеткой на троне.
Нет, не бывать этому. Очевидно, я ошибся насчет щенка. Но все поправимо, и пир у Тута прекрасно подойдет. Кого станет винить богиня, если ее игрушка захлебнется кровью? Конечно, хозяина, тем более из Черного Солнца. На меня подозрение не падет – великая госпожа не станет разбираться, кому это выгодно. К тому же вряд ли она полюбила мальчишку так крепко, что станет долго гневаться. Я пришлю ей с десяток других. Слепых, если она того пожелает.
Теперь, когда я знаю, что Шамирам проглотила наживку – еще бы, скучно, наверное, сидеть без пиров у Эрешкигаль, – я обязан это использовать. Царю до́лжно приветствовать богиню, и я сделаю это перед воротами в дом Тута, первым – до хозяина. А потом введу ее в пиршественный зал, словно это мне благоволит Шамирам, а не слепому недоразумению, которое уже показывает зубы.
Нет ничего проще: Тут всегда заставляет гостей ждать у порога. Первое время я злился и входил раньше, чем он успевал соблюсти традицию приветствия. Глупо – это выставляло не в лучшем свете меня, а также давало возможность Туту высмеивать всех иштарцев. «Чего ждать от варваров, которыми правит садовник! Никаких манер. Шел бы лучше в хлев – там ему привычнее». Он пишет это в донесениях своему царю, но хуже того – распускает слухи по городу. Мелкий жук, глист, поедающий львиную тушу изнутри. Будь он навеки проклят!
Но пренебрежение Тута позволяет мне словно бы случайно столкнуться с паланкином Шамирам у самых ворот.
Нельзя смотреть на великую богиню. Не только потому, что непочтительно, – это еще и опасно. Одного взгляда на выходящую из паланкина Шамирам достаточно, чтобы я забыл и ее вздорный нрав, и свою ненависть. Склониться перед ней кажется счастьем. Поцеловать подол ее платья – кощунством. Милостью – коснуться пальцев ее ног. Прекрасная, великая госпожа, что я могу для вас сделать?
Наваждение проходит внезапно – с новым раскатом грома. Я вспоминаю донесения стражи: за стенами Урука ярится буря. Не иначе как божественные супруги снова ссорятся, а страдают, как обычно, смертные. Кого потом обвинят люди? Царя. Не богов же! Боги непогрешимы, не должно быть даже мысли, что они похожи на нас – так же ссорятся и имеют такой же вздорный нрав. О нет, нельзя так даже думать.
Шамирам гладит меня по щеке и улыбается.
– Хватит, Саргон. Встань. Помнишь? Я не люблю мужчин на коленях. Тем более тебя.
Я нащупываю кольцо с шипом – теперь на нем нет яда. Боль отрезвляет.
– Да, великая госпожа. Как прикажете.
Шамирам оглядывается. Уже не царственно, а словно юная любопытная девица, что упросила отца взять любимую дочь на пир. Юнан за ее спиной держится неестественно прямо. Тянет голову, прислушивается. Слепое ничтожество.
– Какой любопытный дом, – голос богини льется медом. – В Земле Черного Солнца теперь все такие?
