– Идеально, – прошептала я. – Его сын тоже был здесь?
– Его сын? Нет, а что?
– Просто… Не важно.
Я устала говорить. Я опустила руку обратно на белую простыню, пытаясь осмыслить его слова. Лошадь. Воспоминания о демонстрации потихоньку возвращались.
– Насколько плохо я выгляжу?
– Ты все еще похожа на шедевр абстракционизма, но это уже гораздо лучше, чем дней десять назад. Тогда полотно было по-настоящему колоритным.
Десять дней назад…
– Я что, так долго здесь лежу?
– Тринадцать дней, если быть точным. Ты вообще ничего не помнишь?
Думать больно.
– Только то, как я стояла на той площади. И что был огонь.
– Да уж, не повезло тебе. Ты оказалась прямо между силовиками и группой бунтовщиков, когда те начали кидаться камнями и коктейлями Молотова. Мы с Флинном стояли на трибуне рядом со сценой и видели, как все произошло. Точнее, Джефф из Би-би-си заметил, как ты падаешь. «Ей крышка», – сказал он. Ну, и мы полезли вниз, чтобы вытащить тебя оттуда. Потому что ты лежала и не думала уходить. Увы, лошадь нас опередила. Но тебе все равно повезло, как говорят врачи. С тем же успехом ты могла умереть.
Я снова погладила себя по искалеченному лицу. Я почему-то надеялась, что на этот раз все окажется не так плохо, но чуда не произошло.
– Здесь есть зеркало?
– Давай попозже, – уговаривал он.
– Нет, я хочу увидеть сейчас.
Танги улыбнулся.
– Квака была права, такой уж ты человек. На, посмотри.
Он сфотографировал меня на свой телефон. Фотография была маленькой и видела я еще недостаточно четко, но этого хватило, чтобы понять, что все плохо.
– А как моя нога? Там тоже рана?
Он на мгновение закрыл глаза, словно от боли.
– Это произошло, слава богу, только у тебя в голове.
– Но с ней и Квакой все было по-настоящему. Так ведь? Это же не просто сон?
– Однажды это и правда случилось, – сказал он. – И их не забудут. – Он похлопал по ноутбуку, лежащему рядом с ним. – Я все записал – каждое твое слово.
– Все? Правда все?
Он кивнул.
– Для тебя и всего остального мира.
Я заметила, что улыбаться тоже больно.
– Так это ты все время сидел у моей кровати?
– Первое время нет, сначала врачи не разрешали, а потом – да. – Он дотронулся до моей руки, и мне показалось, что наши руки давно привыкли друг к другу.
Странное чувство: человек, которого я едва знала, так долго не отходил от меня, в то время как я ужасно выглядела и к тому же ничего не делала для того, чтобы ему понравиться. И он чувствовал, понимал, как важна для меня история Майте.
– А чем ты занимался весь день? – поинтересовалась я.
– Само собой, много писал. И иногда рассказывал тебе о том, что думаю, о…
– О жизни и типа того.
– Да, верно, – удивленно ответил он. – А в перерывах читал книги, которые дал мне Оскар. Эти две, – он указал на те, что лежали у меня на тумбочке, одна – в красном, другая – в черном переплете, – мне особенно понравились. Это книги про Салазара. Он действительно существовал, Одри, и Квака права: у него доброе сердце.
Меня снова поразило, насколько спокойно и легко стало на душе. Как на берегу моря после сильного шторма. Перламутровый свет. Ни облачка на небе. Ни Кваки, ни Майте, никого.
Внезапно я почувствовала сильную усталость.
Танги это заметил.
– Поспи немного, – сказал он. – А я пока схожу к врачу и твоим родным, скажу, что ты очнулась. Хотя, конечно, стоило сделать это сразу… Вернусь, как только смогу.
– Родным… – пробормотала я сквозь сон. – Ты имеешь в виду… дедушку с бабушкой?
– И твоего отца. Они с Пабло остановились в Арройябе. Анна тоже приезжала, но она уже вернулась домой. И Элли позвоню, она уже дней десять живет у Оскара.
– Так… ты всех знаешь? И они тебя тоже?
Танги встал. Улыбаясь, он посмотрел на меня сверху вниз.
– Твоя бабушка сделала мне расклад на картах. Иногда она приносила мне еду: мясо, фрукты и самый вкусный хлеб в моей жизни. Твой дедушка много рассказывал мне о прошлом. О твоей маме, о музыке, как он играл для тебя, о том, какой ты была в детстве. Я даже познакомился с Джино, которого он однажды втихаря сюда пронес. А Элли… Для меня старовата, а то, конечно… Она договорилась, чтобы меня положили рядом с тобой, и показала некоторые приемы, чтобы ты скорее очнулась. С Пабло я рисовал и играл в разные игры. И говорил с ним о любви.
– Говорил о любви?
– Ага, о моей и о его. Он влюблен по уши, и, к счастью, это взаимно. Мне-то еще предстоит это выяснить, но он уверен, что и у меня все будет отлично.
Ай. Пожалуй, пока не стоит улыбаться.
– А отец?
– Сказал, что поддержит «Сторожевого пса». Бог мой, как же он тебя любит.
Он уже был в дверях, когда я его позвала:
– Танги?
– Да?
– Твоя новая прическа мне нравится больше.
– Твоя тоже великолепна, – улыбнулся он.
Два месяца назад я стояла на том же месте. Хорошо помню, как я нервно ждала, пока кто-нибудь откроет дверь. И как считала Варда глупым, старым, плохо одетым занудой, а желтую лестницу на его этаж – обшарпанной и унылой. Как сильно я боялась, сильнее, чем отдавала себе отчет, это я тоже прекрасно помню.
