– Чистота нужна деяний и помыслов, – заговорил он, чтобы объясниться с думными. – От пороков и грязи спасёт только чистота юноши с царственно высокой кровушкой!.. Из вашей братии ведь бегают все туда-сюда: то одному, а то другому продаются!.. Вот ты, Михайло, как последний перелёт! – уставился он на Салтыкова. – Крест Тушинцу сперва ты целовал, затем к Василию подался! Там отхватил вотчинку на двести четей, а тут поместье царь подарил тебе! Доколь же можно туда-сюда метаться?! Михайло, а где сейчас твой сын Иван?
– Ну что ты пристал: где Иван да где Иван! Как будто я был в Тушино один! – проворчал Салтыков.
– Да, да – ты не один! Опомнитесь, князья, бояре! – продолжил дальше Гермоген, не стал даже говорить с ним. – Вы поглядите, поглядите только! Ведь все побежали из Москвы, и кто куда! Из Трубецких – Дмитрий там, а Юрий здесь! И Долгорукие к Лжецу все удалились! Там князь Мосальский, Хворостинин, князья Черкасские, все Ситцкие, средь них Волынские и Шаховские! Плещеевы надвое разделились! И там же последний вор, убийца Годуновых, паршивый пёс, Молчанов Мишка! И мыслят все, что сойдёт им сей обман!.. А что уж говорить о дьяках, таких как Пётр Третьяков и Грамотин, а с ними и Чичерин! Вот Бог послал нам, и все-то умные!..
– Ты, отче, громко нас стыдишь! – насупился Голицын.
Гермоген скосил глаза на него и невольно почувствовал, как от него словно исходят какие-то враждебные волны… «Хитрый лис! Ох, хитрый!..» Эта мысль появлялась у него всякий раз, как только он видел благообразное лицо князя Василия с длинной седой бородой и высоким лбом. Умён был князь, властолюбив… И он в глубине души побаивался его, порой терялся, когда тот тонко поддевал его, да так, что он не находился, как ему ответить. И бывало, кричал что-то запальчиво и путано. А князь невозмутимо наблюдал за ним, сочувственно, как за больным. И это ещё сильнее выводило его из себя.
Разумом он понимал, что князь Василий Васильевич укрепит престол. В государи нужен был такой – знатнейший из знатных. За него стоят провинциальные дворяне, поддерживают иные митрополиты и архиепископы: за щедрые дары, разумеется, монастырям и духовным. Купил, купил всех!.. Кого лестью, кого златом, кого поместьями, мелкими услугами в приказных делах. Ведал, хорошо ведал князь Василий, когда садился на Поместный приказ, что это место значит в Московии. Всё её богатство, вся земля в руках у него. Умело пользуется… Но чувствами он был против Голицына.
«Много кровушки у него на руках, ох, много!» – приходила к нему эта одна и та же мысль, как ни пытался он обелить его… «Не простится ему ни от людей, ни от Бога: смерти юного царя Фёдора и его матери, государыни Марии…»
Вспомнил он и ратные неудачи князя… Нет, не смог бы он возложить венец на его голову.
– Уж не о Мишке ли Романове говоришь, отче? – спросил его Василий Голицын. – Филаретова последыша захотел поставить выше нас? Не-ет уж, отче, уволь! – запротестовал, замахал он рукой. – Сродник он царю Фёдору! Упокой его, Господь, благочестивую душу! Только сродник! И по материнскому, по материнскому роду!.. А видано ли на Руси, чтобы по матерям считались?! – обратился он к боярам.
По палате прошёл смешок, думные ехидно заухмылялись.
Голицын почувствовал их поддержку и, торжествуя, высоко поднял голову.
– Глянь в разряды-то, отче! Нет там места жёнам! А по древности и знатности Голицыны не ниже Романовых!
– За государство радеть надо и веру, а не за корысть роду своему! – с возмущением бросил Гермоген в лицо ему, задетый насмешками думных.
«То ж на святыню, на царство, поднять мне руку!.. Нет, нет!» – вспыхнуло у него в мозгу, перед глазами замельтешили яркие разноцветные круги, и нервным тиком беспомощно задёргалась старческая голова.
Мстиславский заметил это, озабоченно спросил его:
– Отче, тебе плохо?
– Нет, Фёдор Иванович, нет, – отходя, прошептал Гермоген. – Тут болит, – показал он на сердце.
– Подайте святителю воды! – приказал Мстиславский подьячим.
Прибежали с водой. И Филарет поднёс Гермогену чашу: «Откушай, отче, откушай»…
– Пора, бояре, на чём-то и остановиться, – поддержал Шереметев Мстиславского. – Довольно об одном и том же! – сердито, в сердцах произнёс он, молчун и всегда сдержанный.
– Ехать надо на переговоры. И тебе, Фёдор Иванович, – предложил Воротынский Мстиславскому. – Дело государское! Тебе и только тебе, самому! Говорить с гетманом, только с ним! И только тебе!.. – стал повторять и повторять он: – Самому, тебе!..
После долгих препирательств на переговоры вместе с Мстиславским снарядили Василия Голицына, Шереметева и Мезецкого.
– Отче, дело нужное… Как ты? – спросил князь Фёдор патриарха.
Гермоген отрицательно закачал головой, затем подавленным голосом промолвил:
– Ты верно говорил – то дело воинское. В святителе там нет нужды… А тебе, Фёдор Иванович, – поднял он на него тусклые глаза, – ответ держать перед Богом и людьми за крещение королевича в православие на Можайске, до прихода в Москву…
