«Шуйских нет, так Романовы с Голицыными сцепились, – подумал князь Фёдор, заметив это. – Филарет науськал, – искоса глянул он на митрополита, которого притащил на думу патриарх. – Самому-то сан не дозволяет о мирском вздорить, вот он и натравил брата, Ваньку… Тощего, как вобла. Не то что их Мишка. Тот был здоров. Силища из него так и пёрла…»
Он слишком хорошо знал всех своих думных, чтобы согласиться поставить кого-нибудь из них выше себя – на царство. Сам же он резко отказывал, когда ему предлагали это. Пресекал он и всякие разговоры о Тушинском воре с Мариной.
«Не ведают, что это такое, вот и рвутся», – устало вздохнул он, взглянув на пустующий трон. И снова он стал с тоской наблюдать за думными как бы со стороны. Затем, чтобы не видеть их суетливости, он опустил голову… Жизнь уже достаточно утомила его. Да и боялся он того кресла, что стояло на возвышении и вопило, взывало, тянуло к себе странно, как животной силой, и в то же время отталкивало… Он знал, что думные набросятся сворой, как только он сядет туда. Тяжёлым грузом давило и семейное нестроение, мысли, что всё, что делает, не к чему – оставить-то некому. Драться же, с тем же Васькой Голицыным, только ради драки у него не было ни желания, ни расчёта…
Тут, прервав его неторопливые мысли, к нему подскочил Лыков.
– Фёдор Иванович, я поеду, коли так! Даст Бог, решим всё разом!
По лицу князя Бориса катился пот. Высокий воротник кафтана подпирал изящный подбородок. Он раскраснелся, стал похож на миловидную девку с ярким румянцем и аккуратной кудрявой бородкой.
– Сядь, князь, – снуло проговорил Мстиславский. – Сообща решим: кому ехать, что говорить, на что соглашаться… Тебе было велено сторожить Шуйского – и то не можешь. Вон по Москве бирючи ходят, кличут за него по базарам!..
– То в Михалки Нагого дни, – оправдываясь, промямлил Лыков.
– Вам велено, и спрос с обоих! – отрезал Мстиславский, окончательно проснулся и заметил, что наконец-то волнение в палате спало.
И он снова обратился к думным.
– Выбора у нас нет! Либо мы и Владислав, сколь это ни прискорбно, либо Тушинский вор!
– Аль оскудела Русь, что иноземца зовёте?! – в ответ на это спросил Гермоген, но не его, а думных. – Умами обнищали, а не родовитостью! – Иронически, остро блеснули у него глаза, прошлись по рядам бояр.
– Ты, отче, на кого это намекаешь?! – раздался язвительный голос Ивана Голицына. – Уж не на Филаретова ли единочадного? Так он молод! А время в государстве такое, что несподобно избрание на царство всей землёй!
– Который год под осадой – и сидим! – сердито ответил ему Гермоген.
Он не ожидал этого нападения со стороны всегда доброжелательного князя Ивана. И это обеспокоило его: вон куда зашло, если уже такие разуверились.
– Вспомните, князья, бояре: Третьим Римом зовёмся! Опорой православию!.. Византия – Второй Рим – пала! А пала оттого, что изменила истинной вере! Латинству поддалась! И за то Бог осудил её!.. Да, Византия, государство, империя, пала! А пала ли Византия православная, престол христианской власти, символ слияния церкви и государства?.. Нет! Здесь она, в Москве, у нас с вами, сюда перешла! Вы её защитники, вы! – ткнул он пальцем в сторону думных, хмуро слушавших его речь. – Здесь только живы предания святых апостолов!.. Здесь государь охраняет истинную веру! И государю московскому по праву принадлежит корона византийская, государственность её, герб её, орёл двуглавый чёрный, шапка Мономаха! От Софьи! Ей досталось всё по наследству, поскольку не стало в роду Палеолог мужеского потомства! Византия – это вотчина государя московского! Так говорил царь Грозный!.. Венецианский сенат признал за его дедом, за Иваном Третьим, право на Византийскую империю!.. А турки силой захватили её!..
– Ну-у, отче, ты что! Хочешь, чтобы мы ещё и с турками воевали, что ли? – с сарказмом произнёс Василий Голицын. – С литвой справиться не можем! А туда же – на турок!..
Гермоген метнул на него сердитый взгляд, промолчал.
Он чувствовал, что теряет власть над этими людьми, хребтом поддерживающими то большое, чему он сам служил всю жизнь и в чём, считал, будет спасение Руси. Но и видел он также, что все они куда-то ускользают от него и всё расползается, прямо как ветхий кафтан под рукой.
– Отче, не о том речь. Сердце и у нас болит о вере. А нет сейчас выбора, – стал увещевать Мстиславский его.
Гермоген посмотрел на него, на бояр, тяжело вздохнул в тишине, на минуту установившейся в палате. Он уже давно хотел поговорить с ними о самом важном, всё ещё надеялся убедить их, открыть глаза на то, что делают, какой урон несут православию, думал: только скажи, растолкуй – и поймут…
