Мстиславский понял, что патриарх отказывается из-за того, что проиграл спор за думу. Ему стало жаль его. Он сочувствовал его переживаниям за разруху православной веры на Руси. Однако помочь в это смутное время был не в силах.
– Добре, отче, – согласился он, уходя от новых препирательств с ним, желчным и крикливым, если что-то делалось не по нему.
– Вот и ладно, – тяжело вздохнул Гермоген; лицо у него сразу осунулось и стало белым, как клобук, низко надвинутый на лоб. – Если же и ты отступишься от веры, от земли, как иные, то будет проклят твой род! И не удержится на земле! – тихо, но с чувством, с силой произнёс он.
Князя Фёдора будто ударили под дых. Он побагровел, но пересилил гнев, снова взял себя в руки.
Знал патриарх, хорошо знал, куда бить, чтобы задеть за живое.
И вот на Ильин день, ранним утром, на Смоленской дороге, напротив Девичьего монастыря, съехались доверенные от Боярской думы и гетмана. Они уточнили детали встречи Мстиславского и Жолкевского и отдали команду. И сразу же засновали посыльные и гонцы. Московские работные людишки натянули шёлковый шатёр и раскатали ковровые дорожки. Затем уполномоченные обменялись заложниками.
Поднимая за собой пыль, подошли конные стрельцы и выстроились почётным караулом у шатра, по другую сторону от которого уже стояли гусары.
В полдень от Москвы подошла кавалькада всадников на пышно убранных лошадях. С другой же стороны к месту переговоров шагом подъехал Жолкевский с полковниками.
Мстиславский мельком скользнул взглядом по польской делегации, задержал глаза на гетмане. Тот вопросительно посмотрел на него, словно что-то ожидал от него. Этот молчаливый обоюдный обмен взглядами длился всего несколько мгновений, но достаточно было и этого, чтобы расположить их друг к другу.
Гетман еле заметно улыбнулся, что-то сказал своим спутникам, и те первыми поклонились московским боярам.
Мстиславский с боярами церемонно отвесили им поклоны.
– Господа! – обратился Доморацкий, как распорядитель переговоров, к обеим делегациям. – Я предлагаю сойти с коней и войти в шатёр.
Мстиславский и Жолкевский одновременно вступили в шатёр с двух сторон во главе своих людей. Все шумно расселись за накрытый алым бархатом стол, на такого же цвета кресла. По углам шатра столики заняли дьяки и писцы. Тут же висели королевские хоругви, знамя с ликом Иисуса, прапоры гетманских и московских полков.
– Господа, я признателен вам за прибытие на эту встречу, – обратился Жолкевский к Мстиславскому и боярам, – крайне важную для успокоения земли Русской!..
Речь его была краткой, деловой.
Князь Фёдор в ответном слове, живее и любезнее обычного, пожелал, чтобы они сообща пришли к согласию по всем статьям договора с гетманом, как доверенным короля. Он закончил заранее обдуманную речь, так обкатанную, что у него уже ничего не осталось в голове, неопределённо промычал: «М-м-да… Так вот так, значит», – и махнул рукой Луговскому.
Томило Луговской взял с дискоса столбец, принял осанистую позу и начал читать договор:
– По благословению и по совету святейшего Гермогена, патриарха Московского и всея Русии, и митрополитов, и архиепископов, и епископов, и арихимаритов, и игуменов и всего Священного собора, и по приговору бояр, и окольничих, и дворян… и всех чинов служилых и жилецких людей великого Московского государства мы, боярин князь Фёдор Иванович Мстиславский, да боярин князь Василий Васильевич Голицын, да боярин Фёдор Иванович Шереметев, да окольничий князь Данило Иванович Мезецкий, да думные дьяки Томило Луговской и Василий Янов, порешили об избрании государском на Владимирское и Московское и на все великие государства Российского царствия и приговорили на том, что…
Думный дьяк читал сочным баритоном, изредка проскальзывали у него и металлические нотки. Особенный же блеск он придавал нужным словам. У него был дар оратора от Бога, и не меньший, чем у Афанасия Власьева, с которым он соперничал до самых последних дней того на службе. И ему поручали зачитывать в думе грамоты и указы. Иной раз он вёл и сидения бояр, хотя был всего лишь думным дьяком.
Мстиславский, не слушая известный до мелочей текст, незаметно поглядывал на Жолкевского. Тот, щуплый, невысокого роста, разительно отличался от своих дюжих полковников. О его месте при короле он был хорошо осведомлён. В военных же успехах, с долей ревности, он видел больше везения. Вот и под Клушино оно тоже было на его стороне в лице бездарного Дмитрия Шуйского. Тот сделал так, что не помогла Василию и пророчица… «Да и небесные силы патриарха!» – с желчной иронией подумал он, всё ещё не оправившись от жёсткого удара Гермогена по его семейным болячкам… «Тут хочешь не хочешь, а поверишь в злую судьбу!» Мысли его к происходящему в шатре вернул громкий голос дьяка.
– Послать бить челом к великому государю Сигизмунду, королю польскому и великому князю литовскому, и к сыну его, королевичу Владиславу Сигизмундовичу, чтобы великий государь Сигизмунд король пожаловал, дал на Владимирское и Московское и на все великие государства Российского царствования сына своего, Владислава королевича!
