– По-твоему, я не знаю, чего хочу? – спрашиваю я.
– Что? – говорит она, не глядя на меня. – О чем это ты?
– Ни о чем. Наверно.
Она поднимает бровь и кладет телефон в карман.
– Знаешь, Мона, ты такая смешная.
– Мне говорили.
Она отодвигает рукав свитера и смотрит на перламутровый циферблат часов. – Мне надо в больницу.
– Конечно. Не буду тебя задерживать.
По пути домой звоню Марине, но она не берет трубку, а когда я отправляю ей письмо по электронной почте, мне приходит сообщение, что ящик переполнен.
Не могу найти ключ и провожу кредиткой в узкой щели между дверью и косяком, как научила Натали еще давно, когда у нее был бунтарский период. Лайлы нет дома; не успеваю сделать и трех шагов, как звонит мать.
– Сегодня идем навестить миссис Лорел, – заявляет она, даже не поздоровавшись. – В час успеешь?
Я оглядываю пустой дом, безмолвно кружащийся потолочный вентилятор, неношеные туфли у двери и гору запечатанных писем на кофейном столике, которая вот-вот сойдет лавиной на пол.
– Конечно, почему бы и нет.
Поднимаюсь в свою комнату и выбираю наряд, который мать не посчитает «оскорблением эстетического чувства». Нахожу скучное белое платье, которое ей точно понравится, потому что оно ее, выдвигаю ящик стола и ищу таблетки, которые купила у кассира «Виллидж Маркет» сто лет назад, еще когда только вернулась в Нэшквиттен. Кажется, его звали Джон или Аарон, или как-то еще по-библейски, не помню. Но в ящике лишь старые чеки и непишущие шариковые ручки. Наверно, это к лучшему: наркотики плохо на меня влияют.
Сажусь на кровать и роняю голову. Кое-что я о себе знаю: в глубине души я трусиха. Инстинкт самосохранения всегда пересиливает во мне самоотверженность. Будь я смелее, задержала бы вчера Марину, расспросила бы ее подругу, откуда у той на платье кровь, пригласила бы их в дом и помогла высушить волосы теплыми полотенцами. Но я не смелая. Я обычная.
Снова звоню Марине. И снова ничего.
Когда я приезжаю в больницу, родители ждут в лобби. Мать в черном платье, которое я раньше никогда не видела: длина до колен, рукава-колокольчики, вдоль горловины вышивка золотой нитью. Она из тех женщин, кто скорее оденется слишком нарядно, лишь бы не проще всех.
– Выглядишь мило, – говорит отец. Он выглядит как обычно: голубая рубашка в клетку, джинсы и ремень.
– Пойдем? – Мать тянется ко мне и приглаживает мне волосы. – Есть расческа? – спрашивает она, когда мы заходим в лифт. Я отвечаю «нет»; она кивает и решительно нажимает на круглую кнопку. Больше она ничего не говорит. Кажется, в последнее время она старается быть проще. Или наконец начала принимать ксанакс.
Мы поднимаемся на лифте в тишине, глядя, как кружочки с номерами этажей по очереди вспыхивают желтым. В противоположном углу стоит женщина со скрюченной спиной и опирается о металлическую палку, к которой присоединен пакет с желтой жидкостью. От пакета тянется толстая пластиковая трубка и исчезает под ее тонкой больничной рубашкой; мои руки покрываются мурашками, так всегда бывает, когда я вижу больных. Умом я понимаю, что мое тело тоже когда-нибудь сломается, но лишний раз видеть доказательства неизбежного не обязательно.
Отец говорит, что ему нужно в туалет, и мы с мамой ждем в коридоре. Рядом пустая палата с открытой дверью, оттуда исходит слишком человеческий запах – кислый и затхлый, как немытые подмышки того, кто сильно нервничает.
– Не позволяй ей лезть тебе в голову, – вдруг произносит мать, заглядывая в коридор мне через плечо.
Я тоже оглядываюсь и смотрю в коридор: вдруг она имеет в виду кого-то конкретного? У матери много врагов. Но в коридоре никого, кроме медсестры, по- хлопывающей папкой по бедру.
– Кому «ей»?
Она так неожиданно и пристально смотрит на меня, что я почти ожидаю услышать звук, сопровождающий этот внезапный взгляд.
– Натали.
– Натали не лезет мне в голову. – По крайней мере, не больше остальных. В моей голове полно людей.
– Она считает себя лучше тебя, – спокойно заявляет мать, – всегда считала.
Потому что она на самом деле лучше.
– Ясно.
Когда я представляю двадцатишестилетнюю женщину, что целыми днями разделывает мертвую рыбу, а приходя домой, видит там лишь письма с отказами и вещи другой взрослой женщины, с которой ей приходится делить жилье, мне не кажется, что у нее большие перспективы.
– С чего ты вдруг об этом заговорила? – Я посматриваю на дверь туалета и молю, чтобы та скорее открылась.
– Ты какая-то потерянная, – говорит она.
Я лихорадочно озираюсь, смотрю сначала направо, потом налево.
– И правда, как мы оказались в больнице?
Она улыбается печально и ласково; это что-то новенькое, не замечала эту улыбку в ее обычном репертуаре осуждающих выражений лица. Значит, у нее для меня новости. А с меня сегодня хватит новостей.
– Не паясничай.
– Кто? – спрашиваю я. – Я?
– Мне надо тебе кое-что сказать, Мона. – Она прижимает ладонь к обоям с узором из тонких серых линий в окружении абстрактных фигур. – Мы переезжаем. Я больше не могу здесь жить.
Удивление обволакивает меня непроницаемой пленкой, и сама новость до меня не доходит.
– Что?