– Я несчастна в этом городе, и это длится уже давно. Но это неважно. Я хочу знать, ты справишься? С тобой все будет в порядке, если мы уедем?
А сейчас со мной все в порядке, по-твоему? – чуть не говорю я. Но вместо этого спрашиваю:
– А куда вы переезжаете?
– Во Флориду. Или в Техас. Куда-нибудь, где нет подоходного налога.
– И папа не против?
Она подмигивает: не слишком ли легкомысленный жест в данных обстоятельствах?
– Он во всем меня слушается.
– А мне тоже надо переезжать? – Я озвучиваю свои мысли.
– Ну, мы купили тебе дом, – говорит она, будто я могла об этом забыть. Больше всего я жалею, что позволила им «инвестировать в недвижимость», купить себе дом и тем самым заманить меня обратно в Нэшквиттен. – Вдобавок, не так уж важно, где жить. Знаешь, в двадцать пять все так думают: ах, если бы я жила не здесь, а где-то еще, все сложилось бы иначе! Не сложилось бы. Это была бы та же самая ты, просто в другом месте.
– То есть мне надо просто убить себя, ты на это намекаешь?
Она замирает.
– О таком не шутят, Мона.
За спиной распахивается дверь туалета. Отец выходит и отряхивает мокрые руки.
– Бумажные полотенца закончились, – говорит он.
– Я знаю тебя лучше всех, – произносит мать. Я не спорю. Проще убедить себя, что человек остался прежним, чем признать, что перестала его понимать.
– Готовы? – Отец встает перед нами.
– Мона, – говорит мать, – ты действительно даже не расчешешься?
В пропахшей хлоркой маленькой палате миссис Лорел мы много говорим, но я тут же забываю, о чем. В детстве я в совершенстве овладела искусством «активного отсутствия». Я могу общаться с людьми, задействовав лишь самые поверхностные слои сознания, являющиеся не чем иным, как вежливой оболочкой моего реального внутреннего мира. В природе панцирь является эффективным защитным механизмом, так как кажется естественным продолжением животного. Мой панцирь тоже выглядит совершенно естественно.
Я округляю глаза и в нужный момент киваю. Улыбаюсь. Улыбка не сходит с моего лица. Но на самом деле я сижу в глубине своего существа и размышляю, не зря ли потратила жизнь, вернувшись в этот город, который никогда мне даже не нравился, в город, не давший мне ничего, кроме солнечных ожогов летом и обморожений зимой, в город, который никогда не был таким, каким я хотела его видеть (как ничего на свете не бывает таким, как хочется), в город, который создал меня и принял меня обратно, в город, где я сказала Натали, что, кажется, внутри меня живет чудовище, и она ответила, что внутри нее тоже, в город, где мать каждый вечер звонила своей сестре-близняшке в Калифорнию, пока та внезапно не умерла от сердечного приступа, в город, где я чуть не утонула и отец выкачивал из моих легких морскую воду, в город, где есть красота, хотя я никогда в этом не признаюсь, в город, где мои одноклассники погибали молодыми, в город, который мои родители называли райским местечком, а я, дура, поверила.
Когда Лайла переехала сюда, я сказала: ты тут долго не выдержишь. Она решила, что я шучу.
В палате что-то происходит. Я улавливаю какое-то движение. Голоса звучат в ушах невнятным гулом, я слышу их, как через морскую раковину, но постепенно всплываю на поверхность. Натали встает, вежливо задвигает стул, подходит к двери и открывает ее одним изящным движением кисти. Возьми меня с собой, проносится в голове, и я возвращаюсь из своего укрытия.
Выбегаю за ней, ничего не объяснив остальным; кто-то спрашивает, куда я иду, но вопрос обтекает меня, как масло. В коридоре несколько раз зову Натали по имени, прежде чем та оборачивается. Кажется, она удивлена, что я пошла за ней.
– Хочешь перекусить? – спрашивает она.
В лифте случается странная вещь. Мы с Натали тихонько стоим в углу, и тут она вдруг заговаривает с человеком, стоящим напротив. Я их не слушаю, слишком много тревожных мыслей роится в голове, но потом слышу плач и возвращаюсь к реальности. Мужчина бросается к Натали, утыкается подбородком ей в грудь, и я готовлюсь выпихнуть его из лифта на следующем этаже, но тут Натали внезапно касается его плеча. Я смотрю на их отражение в зеркале: Натали обнимает незнакомца, они склонили головы друг к другу, как два лебедя, а за их спинами вспыхивают желтые кружки с номерами этажей.
Когда я спрашиваю ее, кто он, она не может объяснить.
Дома Лайла ждет меня на крыльце; на плечи накинут ярко-розовый кардиган, босые ноги нетерпеливо притоптывают по земле. Она подходит к машине еще до того, как я успеваю открыть дверь, и начинает говорить со мной через открытое окно.
– Пришла Марина Новак, – произносит она.
У меня закладывает уши. Кажется, я притянула Марину усилием мысли.
– Ты знаешь Марину? – удается пролепетать мне.
– Да, она же учится в школе. Приходила ко мне на консультацию. Странно видеть ее здесь. Я налила ей чай.
– Марина из «Малланиз» – это она, – объясняю я.
– Кто?
– Розочка. – Я зову Марину Розочкой, потому что она злоупотребляет румянами.
Лайла откидывает голову и стонет.