Сначала женщины и дети полностью

– Господи, почему в этом городе все друг друга знают?

Марина сидит за кухонным столом, опустив на него голову. До жути хочется закурить; тут до меня доходит, что я взрослая и могу курить, когда хочу. Лайла идет наверх, в душ, и, когда скрывается за дверью, Марина поднимает голову.

– Ненавижу чай, – говорит она. – И я не знала, что ты живешь с мисс Лайлой.

Я лезу в свой тайник в глубине ящика с ножами и достаю пачку сигарет.

– Взрослые живут вместе, если они бедные.

Марина закатывает глаза.

– Ты не бедная.

– Мы же вместе работаем, сама знаешь, какие в «Малланиз» зарплаты. – Я сажусь рядом. – Есть зажигалка?

– Мне семнадцать, и это твой дом.

– И что? Ты же подросток, по-вашему, курить круто. – Незажженная сигарета трясется в дрожащих пальцах. Я посасываю фильтр и вглядываюсь в лицо Марины. Оно бесстрастно и непроницаемо.

Но она облегчает мне задачу.

– Не спросишь, почему я здесь?

Фильтр уже промок.

– Почему ты здесь?

Она глубоко вздыхает, судорожно втягивая воздух ноздрями. Открывает рот и хочет что-то сказать, но у нее вырывается лишь сдавленный вдох, будто невидимая рука схватила ее за горло. Она упирается руками в край стола и держится за него для опоры.

– Я просто не могу. Серьезно. Я как будто физически не могу об этом говорить.

Она кладет лоб на стол и начинает плакать. Я касаюсь ее лопаток; с каждым судорожным вздохом пальцы вздымаются и опускаются. За спиной скрипят ступени. Я не поворачиваюсь, но знаю, что Лайла стоит на лестничной площадке, замотав голову полотенцем, и слушает. Свет проникает сквозь окно на кухне и освещает Маринин пробор, жирные подростковые волосы с чешуйками перхоти. Одна ее рука лежит рядом с кружкой, пальцы растопырены. Ее ногти коротко и практично подстрижены, но под ногтями грязь и еще что-то темное. Ты переживешь, хочется сказать мне, но я не могу себя заставить.

Я тихонько беру ее за подбородок и ласково поворачиваю к себе ее голову.

– Сейчас ты расскажешь, что случилось, а я помогу тебе решить, что делать. Хорошо?

Она поднимается и откидывается на спинку стула. Стул скрипит. Она покачивает головой: вроде кивает.

– Готова? – спрашиваю я.

– Нет. – Она вытирает глаза рукавом футболки. – Но все равно расскажу.

Если хотите знать, что случилось, сперва послушайте мою сказку.

Мать рассказала нам с сестрой эту сказку, когда мне было семь или восемь лет. Она велела слушать внимательно, потому что это случилось на самом деле. Но мне казалось, что на самом деле такого произойти не могло, поэтому я все время прерывала ее рассказ и твердила, что этого не может быть. Когда дело дошло до «и стали они жить-поживать и добра наживать», я буркнула, что не стали, потому что их на самом деле не было, а моя младшая сестренка Хелен недовольно прищурилась и воскликнула: вечно ты все портишь!

Заткнись, дура, ответила я, и она заплакала. Мама велела не грубить сестре, а я сказала, что не стала бы грубить, не будь Хелен такой дурой. Тогда Хелен завыла, что она не дура, а я сказала: естественно, какая дура признается в своей глупости. Мама посмотрела на меня предупреждающим взглядом, но я продолжила: по- твоему, она умная? Тогда мама отправила меня в ванную и велела сидеть там, потому что я злая девочка. Твоя сказка враки! – выкрикнула я и треснула дверью ванной, да так сильно, что мне на голову упало полотенце с вешалки.

А какая разница? – спросила мама позже, когда мне разрешили выйти из ванной и лечь на ее кровать. Она сидела и гладила меня по голове; ее пальцы пахли чесноком, так как на ужин она резала чеснок.

Что какая разница?

Враки это или нет.

Но ты же сказала, что это случилось на самом деле!

А если я врала? Историю это не изменит.

У меня возникло подозрение, что она пытается меня подловить, и я ударила ее по руке. Изменит, сказала я.

Тигриску, прошептала она; это означало «тигренок», так звала меня бабушка. Люди врут гораздо чаще, чем ты думаешь.

Но кто-то же не врет?

Она улыбнулась и ответила: все зависит от человека.