Сначала женщины и дети полностью

Не помню, как я попадаю вниз, как толкаю дверь и спускаюсь к ней, но она там, и ее грудь залита кровью, вязкой и почти черной. Она упала в пустой бассейн; вокруг ее тела собирается лужица дождевой воды. В волосах сосновые иголки. До меня постепенно доходит, что я увидела: я чувствую запах свежего бетона и металлический привкус крови. Но ужас накатывает медленно, как стекающий мед.

Я поднимаю голову и окидываю взглядом стоящих на бортике наверху: кольцо мокрых лиц, застывших в нерешительности. Они колеблются и не знают, то ли им хочется посмотреть, что случилось, то ли отвернуться и не смотреть. Дождь отскакивает от дна бассейна, звук капающей воды смешивается с шумом прерывистого дыхания сотни людей. Воздух загустел и нагрелся. Я вдыхаю и будто дышу над кастрюлей с паром.

Я выкрикиваю имя Оливии, и мой голос их пугает. Кто-то бросается бежать. За ним следующий. Подростки разбегаются в стороны, как олени, несущиеся через лес; они наступают в лужи и забрызгивают друг другу ноги. Вокруг темно, не считая мигающего стробоскопа и сломанного проектора, который кто-то принес, чтобы проецировать калейдоскопы на деревья. В сменяющих друг друга цветных бликах я вижу полуосвещенные лица знакомых. Стоя на дне бассейна, зову их, чтобы они ей помогли: «Позовите на помощь, пожалуйста!» Я почему- то верю, что они бегут за помощью и скрываются в зарослях, чтобы нас спасти.

Тогда-то я и обнимаю Люси и начинаю рассказывать ей про Эбигейл и Ребекку. Ее тело тяжелое и теплое, как у моей бабци [14], когда та болела. Она попросила лечь рядом с ней на больничную койку, потому что, по ее словам, забывала, что у нее есть тело, если некому было ей об этом напомнить. Когда она умерла, мама сидела в углу палаты на маленьком стульчике, но я лежала рядом с ней, свернувшись калачиком и взяв ее за руку, пока медсестра не попросила меня уйти. Расскажи мне сказку, были ее последние слова, но мне ничего не пришло в голову, и я лишь ответила: я тебя люблю. Впрочем, большинству из нас другой сказки и не надо. Бабушка казалась довольной.

Проходит время; даже не знаю, сколько именно. Бассейн наполняется дождевой водой, уже она доходит до щиколоток. Я пытаюсь не замечать ее цвет. Скоро придется перебраться в сухое место и взять с собой Люси. Я не смогу вечно ждать.

Тело Люси обмякло. Будто что-то жизненно важное улетучивается из нее вместе с кровью, сочащейся из раны. Я слышу, как наверху хлопают листы теплоизоляционной фольги и катаются по полу пустые пивные бутылки. Неужели так сложно позвонить в Службу спасения? Мой телефон в кармане у Оливии, на платье карманов нет.

– Помогите! – кричу я. – Помогите нам! – Голос отскакивает от бетонных стен бассейна, и эхо возвращается ко мне.

– Эй, эй! – я пару раз ударяю Люси по щекам, и те розовеют. Ее глаза закрыты; пытаюсь открыть их, поддев ногтями веки. – Слушай меня, ясно? Сказка еще не закончилась. Ты же хочешь узнать конец?

Я ощущаю странную взбудораженность, как в тот раз, когда понюхала •••••• на школьном балу: сердце будто стучит где угодно, но не в груди, в самых разных частях моего тела, а на месте сердца зияет открытая рана, затягивающая меня, как водоворот.

Я зову Оливию. Выкрикиваю ее имя, и наконец в лесу слышится треск; кто-то бредет сквозь заросли, ломая ветки. Я поднимаю голову и вижу вокруг непроглядную тьму: видимо, проектор накрылся от дождя. Наконец на краю бассейна вспыхивает маленький огонек, и я вижу за ним Оливию с телефоном в руках.

Она сползает по стенке бассейна, придерживаясь рукой за бортик. На ней розовое мини-платье, ноги босые.

– Черт, – произносит она и встает рядом с нами. – Нам кранты.