Эбигейл ударила в барабан, а Ребекка поднесла к губам дудочку. Дома они всегда старались не шуметь, но сейчас им было незачем себя сдерживать. Еще никогда они так громко не играли; шум стоял такой оглушительный, что британские солдаты с приближающегося корабля замерли, услышав его. Они нас видят! – выкрикнул один солдат, и матросы на палубе запаниковали. Что же делать? – спросил капитана старпом. Капитан подергал бороду, прищурился и посмотрел вдаль, но увидел в подзорную трубу лишь воду и туман. Звучит как целая армия, рассудил он. Старпом кивнул. Да, сэр.
Налетает ветер, и я вдруг чувствую и холодную воду под ногами, и застывшее тело Люси, и то, что мы остались совсем одни.
– Марина, – говорит Оливия, – надо уходить.
Я подношу ладонь к носу Люси. – Она еще дышит, – говорю я, – еле-еле.
– Она не хочет жить, – резко отвечает Оливия.
– Откуда ты знаешь?
– Я все видела.
– Я тоже.
Вдали воет скорая. Оливия хватает меня за хвост и дергает, чтобы я подняла голову и посмотрела на нее. – Надо уходить, – повторяет она.
– Нет, – я так резко вырываюсь у нее из рук, что она заваливается назад. – Я не закончила рассказывать.
Тень корабля удаляется. Неужели сработало? – кричит Эбигейл поверх грохочущего барабана. Ребекка опускает дудочку и спрашивает: можно уже не играть? Нет, кричит Эбигейл. Продолжай!
Я начинаю заплетать Люси волосы: моя младшая сестренка так делает, когда мы смотрим кино, а у меня слипаются глаза.
– Как думаешь, что с ними будет дальше? – тихо спрашиваю я, чтобы Оливия не слышала. Мы так промокли, что, когда я пытаюсь переплести пряди, те перекручиваются и затягиваются вокруг моих пальцев, как папина рыболовная леска, в которой я однажды запуталась.
Оливия ходит кругами и теребит платье на животе, оттягивает его и отпускает. В этом ее главная проблема: она никогда ничего не делает.
– Помоги ее поднять.
Она останавливается.
– Что?
– Тут повсюду вода. И если мы ее не вытащим, это придется делать врачам скорой.
– Это долго. Нам надо успеть убраться до приезда полиции. Мы зашли на чужую территорию.
– Нам нельзя уходить, – говорю я, и тут все меняется. Зачем я ей это говорю? Она сама должна понимать. Потом я думаю: может, есть что-то еще, что я понимаю, а она нет?
– Еще не хватало, чтобы меня арестовали. И мы все равно ей не поможем.
– Тогда иди.
– Я тебя здесь не брошу.
Я ничего не отвечаю.
Она перестает ходить взад-вперед.
– Думаешь, я вру? – Я по-прежнему молчу, и тут она запрокидывает голову, заходится ужасным хохотом и садится рядом с нами на корточки. – Знаешь что, Марина? Иди к черту.
Я не смотрю, как она уходит. Она всегда рассчитывает на реакцию, хочет убедиться, что ее слова действительно возымели действие, что она это не вообразила.
– Остались только мы с тобой, – говорю я Люси, убираю руку, и ее волосы липнут к моему запястью, как нити разорванной паутины.
Корабль продолжал уменьшаться и наконец превратился в точку на горизонте, которая могла быть чайкой, камнем и даже очень далеким маяком на противоположном берегу. Эбигейл опустила барабан. Неужели получилось? – спросила Ребекка, по-прежнему державшая дудочку у рта. Кажется, да, ответила Эбигейл, и они обнялись так крепко, что не почувствовали даже налетевшего с моря ветра.
Небо расчистилось и стало абсолютно гладким, не считая небольшого скопления облаков, за которым спряталась луна. Я не суеверна, но почему-то говорю себе: если луна выйдет из-за облаков, Люси умрет. Сирены воют очень громко, маячки скорой помощи заливают лужайку красным светом. Машины подъехали с противоположной стороны здания; я слышу голоса.