Я спешу к ним. Тонкие ремешки туфель врезаются в щиколотки. Оливия способна уговорить человека на любую дичь: однажды она убедила меня разрешить ей вытатуировать букву М на моем бедре швейной иголкой. Она знает все правильные слова. Никто никогда не отнимет это у тебя, сказала она про татуировку. Решайся, и она останется с тобой навек.
– Что ты ей сказала? – спрашиваю я. Пол недостроенной террасы торчит над лесом, как нос корабля. Элементы будущего ограждения сложены в дверном проеме: деревянные опорные планки и листы. Без них терраса кажется совсем открытой. Она и открыта. От дождя пол скользкий, как черт-те что; я ступаю на него и еду, как по свежему льду, врезаюсь в Люси и тяну ее за собой. Мы подкатываемся к обрыву, который – теперь я это вижу – находится чертовски высоко; под нами расстилается лужайка, мы размахиваем ногами, пустой бассейн внизу разевает свою пасть, а руки нащупывают безопасное место, которого не существует. Самое забавное, что, съезжая к обрыву, я не думаю ни о прошлом, ни о будущем, ни о своей семье. Я думаю о белых флажках на Перекрестке смерти и о том, что я даже не знаю, в чью честь они установлены. Я думаю о том, что отныне и меня запомнят как девочку, которая умерла юной. Я думаю о том, что никогда не хотела так умереть и от меня не зависит, какой меня запомнят после смерти.
Я уже закрыла глаза, и тут Люси вдруг наваливается на меня всем весом. Ее плечи врезаются мне в грудь, будто я манекен для футбольных тренировок, и спустя самые долгие в моей жизни несколько секунд мы тормозим. Ветер с сосновыми иголками обдувает наши ноги и острые края недостроенного пола. От дождя и пота я промокла насквозь, трусы прилипли к паху, а платье – к животу.
– Черт, – вырывается у меня, но Люси, кажется, совсем не напугана. На ее лице написано радостное волнение.
– Так вот, значит, как оно бывает?
– О чем ты? – спрашиваю я, но тут Оливия кричит: «Блин!» – и момент потерян. Она начинает бежать к нам навстречу, потом передумывает и идет вразвалочку, как пингвин, – так родители учили нас ходить по заледеневшим дорожкам. Она намазалась глиттером, и тот блестит на свету, а когда она подходит ближе, я чувствую химическую сладость: пахнет искусственной клубникой. Любит она расфуфыриться.
– Вас кто-нибудь видел?
Мы оборачиваемся, но нас никто не видел. В пустом дверном проеме обнимается парочка, они вжались друг в друга, как зубцы застежки-молнии, их языки шевелятся с такой скоростью, что мне становится дурно.
– Пойдем в дом, – говорю я; мне вдруг хочется тоже стать сухим и глупым телом, с которым кого-то тянет обниматься.
– Ты ушиблась? – спрашивает Оливия. Она не терпит, когда что-то происходит без ее участия. Она берет меня за руку и осматривает ее, будто я сломала запястье. Но я всего лишь чуть не улетела с крыши. Я говорю ей, что со мной все в порядке, но она ощупывает мои кости, будто те действительно сломаны.
– Хватит, – отвечаю я, пожалуй, слишком грубо. Она отдергивается, как от удара. – Лив, – обращаюсь я к ней, но она уже повернулась к Люси.
– А ты не ушиблась? – спрашивает она. У меня нет сил с ней спорить; я просто отхожу от края и перевожу дыхание. В горле застрял комок, мне не хватает воздуха; я иду по залитой водой террасе. Наклоняюсь, чтобы попробовать глубоко вздохнуть, и тут слышу этот звук. Что-то царапает по дереву, как будто собака с длинными когтями бежит по паркету. Девчонка в дверях отталкивает парня и кричит: «Держи ее!»; все смотрят в ту сторону, включая меня. Девчонка показывает куда-то мне за спину. Моя голова поворачивается за ее пальцем, будто тот светится и указывает мне путь.
Капли дождя замирают в воздухе, глохнет музыка, пот застилает мне глаза. Кричит Оливия. Я не успеваю моргнуть, как Люси исчезает.
Сестры в растерянности переглянулись. Корабль приближался; его очертания становились четче. Надо им сказать, выпалила Эбигейл. Она была всего на год младше сестры, но эта разница все решала. Окружающие ее не замечали. Сказать кому? – неуверенно спросила Ребекка. Ее нельзя было упрекнуть в робости, но в затруднительных ситуациях уверенность быстро ее покидала. Она никогда не была лидером.
Мы выгибаем шеи, будто хотим убедить себя, что не видели того, что видели, будто надеемся, что она все еще стоит над обрывом, обжимая пальцами ног дощатый край, и наши жизни секунду назад не изменились навсегда.
– Блин, – произносит кто-то. Музыка гремит, басы пробирают до костей.
– Не смотри вниз, – говорю я Оливии.
Мы все одновременно срываемся с места.