– Я? С чего это? – Я даже объявления о кастингах читать перестала с тех пор, как семь лет назад вернулась домой. Отец звонил в Лос-Анджелес и спрашивал, как поступить с мамиными вещами: оставить или отдать на благотворительность. Он один вынес все из дома, а я даже не приехала помочь. До сих пор грызу себя за это.
Поэт смотрит на часы.
– Ты заканчиваешь? Могу по пути рассказать.
Фредди за моей спиной отжимает грязные полотенца и относит их в стиральную машину в подсобке. Обнюхивает каждое, определяет, нужно ли добавлять отбеливатель или достаточно обычного порошка. Мы так давно вместе работаем, что понимаем друг друга без слов.
– Мне нужно кое-что доделать, – отвечаю я.
– Иди, Рэй, – подходит Фредди с тазом грязных полотенец. – Я сам закончу.
В последнее время Фредди настаивает, чтобы в пятницу я уходила, а он работал один. Ступай развейся, говорит он, но я предпочитаю остаться, потому что питаю безумную несокрушимую надежду, что наши клиенты вернутся и паб загудит, как в старые добрые времена: католическое раскаяние заставит их дать нам сорок процентов на чай и поклясться, что они больше не переступят порог «Мерфис».
Для такой невезучей девчонки ты слишком наивная, сказал мне как-то один бывший. Тебя это заводит? – спросила я. Нет, немного подумав, ответил он. Скорее, наоборот.
– Уверен? – спрашиваю я.
– С такой толпой я точно справлюсь. – Фредди подмигивает и хлопает меня по плечу. Поэт за стойкой нетерпеливо притоптывает ногой, мысок его кожаного ботинка стучит по виниловой обивке.
– Незачем было хамить, – говорю я, когда мы выходим на улицу.
– Хамить? – возмущенно повторяет он. Он считает себя настолько осознанным, что любое стороннее мнение для него – заведомая глупость: если бы он вел себя грубо, он бы это заметил. – Я спасал твой пятничный вечер. Ты слишком щедро распоряжаешься своим временем. Он тебя использует.
– Использует? – шиплю я, но поэт уходит вперед и меня не слышит. Бегу за ним, рабочие сабо шлепают по тротуару. Мне повезло, что, несмотря на свои творческие чаяния, поэт не слишком наблюдателен. Будь он внимательнее, заметил бы, как сжались мои кулаки. Заиграли желваки. Напряглись плечи.
К счастью, он ничего не видит.
– Нейтан классный, он тебе понравится, – заявляет поэт и открывает ноутбук. – На нашем писательском курсе он был лучшим. Горы таланта.
– Прям горы, – повторяю я.
– Кажется, в том году он стажировался на «Сандэнсе». Все считают, что он выстрелит.
– Кто «все»?
Он игнорирует меня и открывает письмо с названием «Кастинг безымянного проекта». Я сажусь рядом за кухонный стол и смотрю на экран; там женщина держит в одной руке кружку с пивом, а другой наливает водку; ее лицо раскраснелось оттого, что она пытается делать несколько вещей одновременно, на футболке под мышками расплылись влажные полумесяцы. Она обслуживает мужчину с красными от многолетнего пьянства щеками и ярким бликом от вспышки на лысине; они заговорщически улыбаются друг другу, как лучшие друзья в момент единения и близости.
Смотрю на дату на экране: 25 мая, почти 21:00. В тот день у нас было посетителей втрое больше положенного: благотворительный квиз «Рыцарей Колумба» собрал кучу народа, и через полчаса после 21:00 приехал начальник пожарной части и велел проредить толпу, пригрозив, что оштрафует нас на кругленькую сумму. Но Фредди налил ему «Лонг-Айленд айс ти», и вскоре начальник забыл, зачем приехал. Два часа спустя моя футболка насквозь промокла от пота, и какая-то пьяная женщина в туалете сняла свою и отдала мне, а сама вышла в зал в одном лифчике. Три часа спустя мужики из доков стащили подвешенные к потолку декоративные сети и стали накидывать их на всех стоявших рядом женщин, требуя заплатить за свободу поцелуем. Четыре часа спустя Чарли звонят, он разворачивается на табурете, затыкает пальцем ухо, слушает. Его лицо искажается в смятении, губы бормочут:
– Что? – спрашивает поэт. – Решил, это лучше, чем постановочный портрет. Более аутентично.