Хэткок был в тёмных очках, но ему приходилось щуриться, чтобы хорошо видеть дорогу, залитую светом заходящего солнца. Песни в стиле «кантри» одна за другой лились из радиоприёмника, заглушая шум горячего прибрежного техасского ветра, задувавшего в открытые окна его машины, стрелка спидометра лежала на семидесяти, и белые чёрточки полосы слева сливались в сплошную линию. Днём ранее он попрощался в Квонтико с Джо и Санни, и подпевая Эрнесту Таббу, чья песня «Через Техас, танцуя вальс» звучала из приёмника, он глядел, как Хьюстон понемногу тает в зеркале заднего вида, и думал об оставшихся дома жене и сыне.
С лета 1967 года во время долгих спортивных сезонов Хэткок проводил дома всего по одному-два дня в неделю. Когда жене и сыну хотелось видеться с ним чаще, им приходилось приезжать на стрельбища и смотреть, как он стреляет. Но Джо ни разу не пожаловалась.
Она понимала, что Карлос не будет всю жить заниматься стрельбой, и когда-нибудь ему придётся найти другое дело, перестав участвовать в соревнованиях. Всякий раз, когда она видела, как её соседки в Квонтико проводят выходные и вечера с мужьями, она молилась о том, чтобы этот день поскорее настал.
И в то же время она не могла не думать о том, что идёт война, и считала, что ей ещё повезло по сравнению с подругами, мужья которых сражались во Вьетнаме. В каждом выпуске вечерних новостей Джо видела на экране раненых американских солдат, которых друзья заносили в вертолёты. И лица их казались ей чересчур похожими на лицо мужа.
В этот день в новостях показывали президента Никсона, который говорил о перспективах заключения почётного мира, хотя в этом самом апреле 1969 года, когда Хэткок ехал по Техасу, военное вмешательство США во Вьетнаме достигло пика — в боевых действиях там принимали участие 543.400 американских военнослужащих.
Джо смотрела ежедневные вечерние новости, когда зазвонил телефон. Она взглянула на часы и прикинула, что Карлос должен уже добраться до Сан-Антонио. «Наверное, папа звонит», — сказала она сыну, подходя к телефону.
— Алло.
— Здравствуй, милая. Доехал я нормально, но должен тебя немного огорчить, — спокойным голосом сказал Хэткок. — Стрелять в эти выходные не придётся — надо ехать домой.
— Что случилось, Карлос?
— Не успел я появиться, как комендор Бартлетт сразу сказал, чтобы я вещи не распаковывал. В Квонтико лежит на меня приказ, и завтра я должен быть там.
— Карлос! Что за приказ, куда?
Задав этот вопрос, Джо ощутила жуткую пустоту в желудке. Затаив дыхание, она слушала Хэткока, который с напускной бодростью сообщил ей о новом назначении: «В общем, шлют меня за море-океан на большой чемпионат».
— Как же так, Карлос?! Ты же там был уже. Ты только что вернулся. Это ошибка!
— Не знаю. Сам я об этом точно не просил, но думаю, что ошибки нет. Джо, я буду дома завтра вечером или самое позднее в воскресенье утром. Тогда и поговорим. Я люблю тебя.
— И я люблю тебя, Карлос.
— Всё почти как было, — сказал Хэткок, ступив на фанерное крыльцо каркасной палатки на высоте 55 и протягивая руку рыжеватому краснощёкому морпеху. — Разве что хибары получше, чем в шестьдесят седьмом. Штаб-сержант Хэткок.
Комендор-сержант Дэвид Соммерс обменялся рукопожатием с худощавым морпехом. Главный сержант Клинтон А. Паккетт, которому тогда ещё только предстояло стать шестым в истории морским пехотинцем, удостоенным звания главного сержанта морской пехоты[19], приказал ему помочь Хэткоку обустроиться. Соммерс был давно о нём наслышан, и теперь ему было любопытно, каким образом этот человек, на вид никак не богатырь, смог заслужить столь знатную репутацию. Соммерс ожидал увидеть морпеха повыше и покрепче.
— А я — ганни Соммерс, комендор-сержант штабной роты и консультант по продлению контрактов 7-го полка. Кроме того, я старший в этой хибаре. Твоя койка вон там, в самом конце.
Соммерс отворил сетчатую дверь, и Хэткок вошёл в каркасную палатку с жестяной крышей и длинными брезентовыми навесами над окнами. На новом фанерном полу стояли металлические койки — не деревянные, как два года назад.
Хэткок посмотрел на свою койку в глубине палатки. На его новом спальном месте, нежась на прохладном ветерке, задувавшем в заднюю сетчатую дверь, лежал лохматый рыжий пёс.
— Янки! — заорал Дэвид Соммерс, громко хлопая в ладоши. — Пошёл отсюда! Пошёл! Пошёл!
Пёс подпрыгнул от неожиданности, соскочил на пол, налетел на сетчатую дверь, которая распахнулась от удара, и вылетел из палатки словно вор-домушник, застигнутый на месте преступления.
— Ну что за пёс! — с отчаянием в голосе воскликнул Соммерс. — Он же по палаткам сроду не бегал. Его вообще ни к кому не заманишь, хоть мясом соблазняй — всё равно не пойдёт.
Стройный, но очень крепкий комендор-сержант подошёл к койке, на которой остались следы от грязных собачьих лап, и начал стряхивать пыль с одеяла. «Он, вообще-то, пёс не вредный. Как большинство собак…»
