Доминика Осборна Страффорд нашёл в гостиной. Баллигласс был выстроен с викторианским размахом и наверняка мог похвастаться двадцатью пятью, а то и тридцатью комнатами, но с годами населяющее дом семейство превратило его в компактное буржуазное жилище, состоящее лишь из кухни и столовой, мало-мальски пригодной для проживания гостиной, трёх спален, одной ванной комнаты и отдельной от неё ненадёжной уборной, в то время как остальной части дома дозволили погрузиться в состояние вневременной незыблемости, словно то были непосещаемые залы в музее, где хранились экспонаты, на которые никто не желал смотреть. Отец Страффорда в своё время ужал Розли-хаус ещё более радикальным образом и ныне уже почти не осмеливался ступать за пределы помещения, что когда-то служило ему кабинетом, но постепенно трансформировалось в универсальное убежище: установил там двуспальную кровать, ту, на которой они с женой спали в течение нескольких лет своего недолгого брака, газовую горелку, керосиновую печь, а также несколько всевозможным образом украшенных ночных горшков – часть коллекции, собранной неким забытым предком.
Уже стемнело. Шторы были задёрнуты, горели электрические лампы. Наследник рода Осборнов устроился в глубоком кресле у камина, на маленьком столике рядом с ним стоял поднос с чайным сервизом, а на коленях лежал раскрытый учебник медицины – юноша учился на втором курсе медицинского факультета Тринити-колледжа в Дублине. Лабрадор, тот самый, который ранее обдал весь холл брызгами талого снега, растянулся у ног молодого человека, толстый и вялый, как тюлень. Огонь в камине усердно горел, и воздух был насыщен запахом пылающих берёзовых поленьев.
Подняв взгляд на вошедшего инспектора, молодой человек нахмурился. Собака тоже настороженно приподняла большую квадратную голову.
– Ага, вас-то я и ищу, – сказал Страффорд. – Надеюсь, я вас не побеспокоил?
Доминик захлопнул книгу и положил её на пол возле кресла.
– Ничуть не побеспокоили. Полагаю, вы хотите – как это говорится? – учинить мне допрос с пристрастием по поводу отца Тома?
– Ну, с пристрастием – это не то слово, – ответил Страффорд. – Это только в кино бывает.
– Значит, допросите меня беспристрастно?
Страффорд улыбнулся. Подошёл к камину и протянул руки к огню:
– Беспристрастность – удел журналистов, а я детектив.
– Я ничем не смогу вам помочь, – холодно сказал Доминик. – Ночью я ничего не слышал. Я крепко сплю ночами.
– Да-да, похоже, как и все остальные в этом доме, кроме вашей матери. – Молодой человек удивлённо уставился на него. – Прошу прощения, я, конечно же, имею в виду вашу мачеху.
– Да, она часто бродит туда-сюда в предрассветные часы.
– Я и сам обычно плохо сплю, так что весьма ей сочувствую.
– Уверен, ей было бы весьма лестно об этом узнать, – ответил Доминик с явным сарказмом.
Вблизи он не был таким уж неотразимым красавцем, каким показался, когда Страффорд смотрел на него утром из-за балясин верхней площадки лестницы, которую в этом доме называли чёрной. Он, конечно, был хорош собой, благодаря волевому подбородку и отцовским льдисто-голубым глазам, но было в нём что-то неуверенное, что-то недосказанное и уклончивое. Сколько ему лет – двадцать, двадцать один? Обучение в Тринити-колледже придало его манерам несколько пижонский лоск, который, тем не менее, удавался ему не вполне убедительно и, вероятно, так никогда и не дастся сполна. Нет, этому молодому человеку не бывать светским хлыщом.
Одет он был так же, как и его отец, и даже, видимо, специально подчёркивал семейное сходство: твидовый пиджак, трикотиновые брюки, клетчатая рубашка и галстук-бабочка в горошек. Носки его туфель блестели в свете огня, как только что очищенные от скорлупы каштаны. Не сегодня – завтра этот юноша начнёт курить трубку и напиваться с парнями из регбийного клуба по субботним вечерам (если только уже не начал курить и напиваться). Начнёт водить двухместный автомобиль, пренебрежительно отзываться о девушках, стрелять ворон в роще или где-нибудь ещё, а в один прекрасный день без особого энтузиазма поклянётся в верности дочери какого-нибудь землевладельца из числа «друзей-лошадников». Ничто из этого также не придаст ему убедительности. Доминику Осборну всегда будет чего-то не хватать, недоставать какой-то необъяснимой завершённости. Всегда будет что-то не так.
С другой стороны, он ведь студент-медик, напомнил себе Страффорд, а потому точно знает, где находится сонная артерия. Может ли статься, что преподобного Томаса Дж. Лоулесса прикончили скальпелем?
– Не возражаете, если я сяду? – спросил инспектор у молодого человека и, не дожидаясь ответа, уселся в кресло по другую сторону очага. – Денёк обещает выдаться не из лёгких.
– Вы так считаете? Ну уж, во всяком случае, не для отца Тома.
– Что ж, тут вы правы. – В камине, взметнув сноп искр, бесшумно распалось на части полено. – Полагаю, вы знали его бо́льшую часть жизни, да?
Доминик лениво пожал плечами:
– Не сказал бы. Честно говоря, не уверен, что вообще его знал. Конечно, он всегда заглядывал к нам в гости.
– Заглядывал к вам в гости?
