Его мать умерла в это же время года, в комнате на нижнем этаже, очень похожей на эту, где диван превратили для неё в импровизированное ложе. Она могла часами наблюдать за птицами на лужайке: за певчими дроздами, чёрными дроздами и малиновками. Особенно её восхищали сороки – своими странными стрекочущими криками. Она расплывалась в улыбке и объявляла, что все они прожорливые попрошайки, особенно малиновки. «Представь себе, что ты червяк», – говорила она пронзительным голосом (рак неуклонно разъедал ей пищевод) и качала головой, сочувствуя всем братьям нашим меньшим, и летучим, и ползучим.
Страффорд вспомнил запах лекарств, витавший в комнате, удушающую жару, наглухо закрытые окна и воздух, густой и клейкий, как мокрая вата. Она то и дело просила его принести ей из буфета в столовой графин с бренди, завёрнутый в газету. К этому моменту ей разрешили выпивать столько бренди, сколько физически в неё влезало, хотя ей нравилось притворяться, что это их маленький секрет – её и его.
Он выпрямился в кресле, смахнув нахлынувшие воспоминания обратно в глубины памяти. Какие же они прилипчивые, эти покойники, подумал он.
– Расскажете мне о прошлой ночи, ладно? – попросил он, прочистив горло.
Доминик пожал плечами:
– А что здесь рассказывать? Уверен, вы уже слышали всё, что можно было услышать.
– О, уверен, что это не так. Так или иначе, мне хотелось бы узнать вашу версию.
После паузы молодой человек заговорил.
– Я приехал из Дублина послеобеденным поездом. Мэтти одолжил у Реков фургон, чтобы забрать меня со станции…
– Мэтти?
– Прошу прощения. Мэтти Моран. Работает, если можно так выразиться, в «Снопе ячменя». Мой отец время от времени нанимает его то подстричь живую изгородь, то распугать крыс – словом, для разного рода случайных поручений. Если вы остановились в «Снопе», то обязательно встретите его, поскольку он, можно сказать, живёт там в баре. Общение с ним доставит вам удовольствие. – Он вдруг опустил уголки рта, скорчив гримасу, похожую на грустную маску. – Боюсь, Мэтти – «местный персонаж» Баллигласса. Один из многих.
– Когда вы приехали, отец Лоулесс был здесь?
– Да, он, кажется, заглянул к нам на ужин, а потом не смог вернуться из-за непогоды.
– Он проводил здесь много времени? Я имею в виду – вообще.
– Ну как же, мы держим его лошадь у себя в конюшне…
– Да, знаю, – перебил Страффорд, стараясь не выказывать нетерпения. Он всегда находил это утомительным занятием – добывать информацию у тех, кто был слишком невнимателен или отвлечён, чтобы выдавать её без наводящих вопросов. Болтливы бывали только виновные. – Значит, он бывал у вас довольно часто, так?
– Да, полагаю, он был здесь более-менее постоянным гостем. Почему? А это важно?
– Не знаю.
– Ему здесь нравилось. Так почему бы и нет? Бесплатные стол и кров, цивилизованные люди, с которыми есть о чём побеседовать, если не считать моей сестры. Не думаю, что ему вообще стоило становиться священником. Он для этого не подходил.
Это было сказано с насмешливым пренебрежением. Почему этот молодой человек решил, что священнику не стоило принимать на себя сан? Столько вопросов нужно было задать, столько камней перевернуть в поисках того, что может выползти из-под одного из них…
Некоторое время они молчали, прислушиваясь к шипению и потрескиванию огня. Затем Доминик нарушил молчание.
– Давайте поговорим о вашей работе, – сказал он. – Вот что мне любопытно. Должно быть, это похоже на попытку собрать особенно сложную головоломку, сопоставить её части, найти закономерность и так далее?
– В каком-то смысле, полагаю, так и есть, – ответил Страффорд. – Проблема в том, что кусочки не стоят на месте. Они склонны передвигаться, создавая собственные закономерности или то, что кажется закономерностями. Всё обманчиво. Вот вы уже думаете, что нашли мерило всего сущего, а тут бах – и всё меняется местами. По сути, это больше похоже на просмотр пьесы, сюжет которой переписывается по ходу постановки…
