– Папе – моему отцу – нравилось его общество – или, во всяком случае, его присутствие у нас дома. Полагаю, ему нужен был собеседник. У них были общие интересы – поохотиться там, пострелять и всё такое прочее.
– А что, вам не по вкусу такие развлечения?
– А вам?
– Сейчас я живу в городе. Там для этого не так много возможностей.
– Может, там и не поохотишься, но неужели там нет возможности пострелять? В конце концов, вы детектив.
Страффорд улыбнулся:
– Мне не полагается носить оружие.
– Гм-м-м…
Полено в камине снова сдвинулось, устроив ещё один небольшой фейерверк. Страффорд подумал о скованном морозом мире за домом, о заснеженных полях и голых чёрных деревьях, погруженных в бескрайнюю ледяную тишину. А затем, конечно, о смерти.
– Вы знали свою мать? – спросил он.
– Что? – снова уставился на него Доминик. – Знал ли я её? Конечно, знал.
– Сколько вам было лет, когда…
– Мне было двенадцать. Известно ли вам, что она упала с чёрной лестницы, той самой, с которой…
– Да… – Он хотел было отметить совпадение, но осёкся. Вряд ли это прозвучало бы тактично.
Юноша отвернулся и вгляделся в огонь. Пёс у его ног крепко уснул, стал подёргивать лапами и поскуливать. Страффорда всегда поражало, что собаки, похоже, видят сны. Как им это удаётся, если у них, как принято считать, нет воспоминаний?
– Я ведь её тогда и нашёл, – сказал молодой человек, по-прежнему глядя на огонь. Пляшущее пламя отражалось в его зрачках, делая их угольно-чёрными. – В тот раз тоже была ночь, все спали.
– Но не вы.
– Что?
– Вы, должно быть, проснулись. Услышали, как она упала.
– Да, услышал. – Он резко переменил позу и посмотрел прямо на детектива. – Хотите спросить, как же так получилось, что я не услышал священника, когда он скатился вниз по той же лестнице, в то время как я лежал в той же постели, что и в ту давнюю ночь?
– Нет, – вздохнул Страффорд. Огонь вызывал у него сонливость. – Так или иначе, я уверен, что он ниоткуда не падал.
– Да ну?
– Он был на ногах, пока не добрался до библиотеки.
– Тогда должен был быть совершенно другой звук, – заметил Доминик. Закрыл глаза и откинулся головой на спинку кресла.
Когда он снова заговорил, его голос странно резонировал, словно доносился из какого-то глубокого, гулкого помещения.
– Однажды мы ехали в поезде, – сказал он, – много лет назад, во Франции, вчетвером: мать, отец и мы с сестрой. Это был один из тех новых дизельных локомотивов, очень быстрый – полагаю, экспресс, – и следовал из Парижа на юг. Мы приближались к Лиону, да, кажется, это был именно Лион, и вот как будто на что-то наехали. Оно издало необычайный шум, что-то вроде нескончаемого грохота под вагонами на всём протяжении состава. Я-то подумал, мы напоролись на переезд, а шум – это треск расколовшегося деревянного шлагбаума и его обломков, которые покатились под колёса. Машинист, должно быть, снял ногу с… как там называется эта штука, с аварийного тормоза? – потому что после столкновения мы просто шли по инерции где-то… ох, должно быть, где-то милю или две, всё сбавляя и сбавляя ход, пока наконец не остановились. Никогда не забуду наступившую тогда тишину. Она была почти такой же зловещей, как звук того, что захрустело под колёсами.
Он поднялся с кресла, бросил в пламя ещё одно полено. Да так и остался там, засунув руки в карманы пиджака, глядя на огонь и предаваясь воспоминаниям.
– Пришлось несколько часов ждать, пока не приехал другой поезд, не подобрал нас и не довёз до Ниццы. На следующий день в газетах писали: две девушки из города, через который проезжал поезд, договорились совершить групповое самоубийство и бросились на рельсы перед мчащимся паровозом. Это их кости ломались под колёсами и катились по шпалам.
Он прервался, снова сел, снова запрокинул голову на спинку кресла и ещё раз закрыл глаза.
– Этот случай я не забуду никогда. Я до сих пор слышу грохот этих костей, катящихся по путям, будто кегли.
Спящая собака резко и пронзительно взлаивала и шевелила губами, как взмыленная лошадь.
– Мне очень жаль, – сказал Страффорд.
– Кого – девушек, которые покончили с собой, или мою мать?
Он наклонил руку и похлопал спящую собаку по толстому боку. Инспектор не спускал с него глаз.
– Вы были близки с вашей матерью? – спросил он.
Молодой человек издал неприятный смешок:
– Неужели вы не читали Фрейда? Разве не все сыновья близки со своими матерями?
– Не все. Не всегда.
– А что же вы, у вас ведь тоже была мать. – Доминик наклонился вперёд, сплетя пальцы на коленях и изучая детектива. – Подозреваю, вы свою тоже потеряли рано, как и я. Я прав?
Страффорд кивнул:
– Да. Всё из-за рака. Я был младше вас – мне было девять.
Они замолчали. Теперь они смотрели на огонь уже вдвоём. Страффорд подумал о своей матери. Как ни странно, он думал о ней не так часто, определённо, не так часто, как об отце. В конце концов, отец был всё ещё жив, а живые чаще требуют думать о них.
