Я отвез Городню домой в ее Коломенское и, возвращаясь к себе, думал – стоит ли мне об этом случае рассказывать жене. Чаще всего, когда такое происходит и жизнь взрывает мину где-то рядом с тобой, радуешься, что в очередной раз уцелел, и чем ближе опасность, тем острее чувствуешь вкус жизни. И хотя себя обычно декларируешь человеком, далеким от обсуждения чужих проблем, часто ловишь себя на том, что не прочь приправить пряным вкусом сплетен свое существование. А потом, это не мой секрет, и я решил, что, пока Ирка не обнародует историю своего брата, я о ней ничего не знаю.
Я пересек Севастопольский и вляпался в пробку. И снова мои мысли вернулись к событиям в Луганске, к брату Городни (кстати, она так и не сменила свою девичью фамилию, хотя фамилия Валеры – Подольцев, и, по-моему, звучит. Но баб не поймешь, может, не собиралась с ним долго жить. А если бы, как в былые времена, Городня-Подольцева? Сказка!). И вдруг я, как герой фильма «Женитьба Бальзаминова», начал фантазировать: «Вот был бы я… Вот был бы я Федором Михайловичем, да-да тем самым… Достоевским. Я бы сказал, что есть прекрасный сюжет для романа…
Конечно, Роман, брат Городни, не Родион Раскольников и проблема „переступить или не переступить черту“ его, думаю, не волновала, скорее всего, все упиралось в похмельный синдром. Но, если бы у меня был гениальный ум Федора Михайловича, я бы, пожалуй, мог загрузить „героя нашего времени“ разными психологическими проблемами. Отсутствие воспитательной руки отца, и мальчик добирает недостающей ему мужественности, представляя себя героем суррогатных голливудских боевиков. Штык, как трофей, привезенный из армии и пронесенный через всю жизнь? Если думать о психологической драме и вспомнить старика Фрейда, то штык это же фаллический символ, олицетворяющий мужественность, которой так не хватает герою. Ранний уход матери и Карина, заменившая ему ее. Эдипов комплекс налицо… Стоп-стоп-стоп! Подруге тяжко, а ты тут в игрища играешь. Писатель, твою мать…»
Я стряхнул с себя наваждение размышлизмов и тронулся – наконец-то включили зеленый, и я ловко проскочил Севастопольский до переключения светофора.
«А чем помочь? – продолжал я гонять свои мысли. – К тому же это другая страна. И там тоже борются с коррупцией. Ну, хорошо, отмажут его как-то, скажут, что бабка сама наткнулась на нож. Так он же его уже пускал в ход. А интересно…»
На этой мысли я остановился у обочины и набрал телефон Городни.
– Ирка, тебе удобно говорить? – спросил я, услышав ее голос.
– Да, пока да… Валера еще не подъехал.
– Слушай, а ты не рассказала… Что менты, как они отреагировали на прыжки из окон и на вырезание родственников?
– Дело открыли и после больницы его пару раз таскали на допрос. А потом Карина забрала свое заявление, и все.
– Все? – переспросил я.
– Все… Как будто ничего не было… Не было проникающего ранения, не было желудочной полостной операции. Ничего не было.
– Считать обманом зрения?
– Я думаю, – продолжила Ирка, – если бы его тогда посадили, тетя Поля была бы сейчас жива.
– С детства, благодаря всеобъемлющей любви матери и всей семьи, появилось чувство безнаказанности, – продолжил я вслух размышлять о своем романе.
– Что-что?
– Да, ничего, это мысли вслух.
– Ладно, привет, мой идет… Созвонимся.
Я въехал во двор, припарковался. Мысли были враскоряку. Решил отвлечься и включил приемник в автомобиле. Звучала знаменитая «Богемская рапсодия», и герой Фредди Меркьюри в ночь перед казнью обращался к своей матери со словами раскаяния. Правильно ли я перевел смысл этой песни, не знаю, но эмоция Фредди и мой перевод воздействовали на меня.
И все-таки Федор Михайлович не давал мне покоя. Захлопнув за собой входную дверь, я плюхнулся на диван, и моя логарифмическая линейка в башке пришла в движение. Как я ни старался проникнуться бедой и отчаяньем Городни, ничего не получалось. Я пытался укорять себя, называя бесчувственным бревном, пытался найти правильный алгоритм помощи… Ничего не выстраивалось, я сбивался на детектив, причем детектив, который я создавал в своей голове. В конце концов я решил, что, находясь в Москве, кроме сочувствия я предложить Ирке ничего не могу. Время – лучший лекарь. Пусть она поплачет, погорюет, а там что-нибудь прояснится.
Предложить деньги? Она не возьмет. Предложить поехать вместе в Луганск? Как это она с посторонним мужиком появится в родном городе? К «Санта-Барбаре» еще добавить «Богатые тоже плачут»? Нет, на это она тоже не пойдет и правильно сделает… Так что остаются дружеское плечо, жилетка и внимательные глаза, когда у нее появится новая потребность исповедоваться.
