– Да дело даже не в деньгах. Я не хочу… Я не хочу, чтобы он отвертелся… Если он не сядет, боюсь, что следующая буду я… Придет со штыком и скажет, что я не сделала ему шоколадную жизнь.
– Может, ты и права…
– Пусть будет, как будет… Жалко деда.
– Он не знает?
– Нет, мы ему не будем говорить… Может, Рома оттуда иногда будет отцу звонить… А так он для него в командировке, где нет мобильной связи.
– Короче, – прокомментировал я. – Деду ты уже «испекла пирожков». Ну-ну… Городня, ты неисправима.
– Ладно, дружочек, береги себя, – обняла меня Ирка и пошла в вагон.
Его посадили… Дали десять лет. Городня не любит об этом говорить, тем более мы информацию особо не распространяли. Она к нему ездит на свидания и через Карину посылает денег на посылки. Это все Ирка мне рассказала, когда однажды я ее подвозил в Коломенское.
– Знаешь, ему ведь могут скостить срок за хорошее поведение. Я об этом молюсь и этого же боюсь. Он же всю гадость впитал в себя. Посмотрела я, какой он стал крутой, когда была на свиданиях. Без зубов, страшный, но крутой…
– Ты его простила?
– Не знаю… Почему-то кажется, что все там было не так, как нам рассказали. Может, так, как в твоем детективе?
– Но я же тебе его не рассказал.
– А мне и не надо было твой слушать. Я свой сочинила…
Дождь, зарядивший с ночи, к утру перешел в занудливое осеннее ненастье. Еще был август, но низкие тучи, проплывавшие мимо окна, давали понять, что осень уже на пороге и природа проводит первые ходовые испытания предстоящим холодам, а потом и стуже, которая грянет и заморозит лужи и чувства, реки и слова.
Поэтическое «музыка дождя» никак не радовало, так как все исполнялось в каком-то медленно убаюкивающем ритме, в котором не слышалось барабанных сбивок июньско-июльской грозы, а отсутствие вспышек молнии или невозможность поймать лучи солнца из-за туч, как во время слепого дождя, не давали возможности почувствовать себя на празднике.
Облако, цеплявшееся за верхушки сосен на горе, спустилось вниз в поселок и превратилось в туман, такой английский туман – занудливый и вязкий. Туман, который располагает к хандре и сплину. Выбираться из-под одеяла совсем не хотелось, и я укрылся с головой, пытаясь найти какой-нибудь свежий образ, который навевает мне этот дождь без просвета. «Художник, что рисует дождь», «дождь-зануда», «мелкий дождь уныло сеет перед носом у трамвая» – все не то…
А потом я почему-то вспомнил звук старого кинопроектора… Кинопроектора из моего детства, когда в деревенский клуб привозили кино в двенадцати (по количеству частей фильма) коробках и после окончания каждой части включался свет и киномеханик менял кассету в киноаппарате. Потом выключалось освещение, и вместе с характерным стрекотом киномашины продолжалась демонстрация фильма. И звук дождя напоминал мне старый деревенский клуб, где крутили кино…
И память меня перенесла в Джемете, и я увидел фильм, вернее, сюжет из моей жизни. Получилась, правда, короткометражка, но просмотрел я ее с интересом, изредка выбираясь из-под одеяла, когда механик менял кассеты. А дождь все не унимался, и сомневаться, что я успею досмотреть свою киношку до конца, не приходилось.
Мы, группа «Ребята», ехали в поезде «Москва – Новороссийск», чтобы в спортлагере МГУ «Джемете» играть на танцах для студентов и прочих отдыхающих. Мы ехали с надеждой поиграть от пуза рок-н-ролл, как следует сыграться, срепетировать новые песни. Ну и поухаживать за девчонками. Причем опыт троих из нас – Юрия Валова, меня и Саши Жестырева – был одинаков и стремился к нулю.
Нам было по двадцать, и, может быть, мы вызовем смех у нынешних юниоров, но так было. Мы, дабы выглядеть в глазах друзей ходоками и специалистами по «этой части», рассказывали о каких-то победах, но, думаю, это были фантазии, предназначенные для повышения собственного рейтинга в качестве бойца любовного фронта. Причем собственные рассказы формировались из сведений, почерпнутых из Мопассана, Бальзака, и историй, услышанных от записных «ловеласов». Интересно, ловелас и Love – однокоренные слова?
Волшебные мальчишеские сны и интимные познания особенностей собственного тела давали нам основания чувствовать себя почти опытными мужчинами. Что касается меня, то я к двадцатнику пришел скорее невинным, чем попробовавшим то, о чем думалось практически всегда, если я в этот момент не играл на гитаре.
