Вот как объявил Никита на ХХ съезде свою речь о культе личности Сталина, так веришь ли, неделю спать не мог! Будто по хребту мне дали оглоблей. И чувствую — правду сказал. Сопоставляю многие факты с собственными впечатлениями от того смутного времени, да никак не возьму в толк — для чего бога-то с пьедестала сшиб? Ведь Никиту тоже знал. Доводилось встречаться на фронте. Как никак член Военного Совета фронта был! И нрав его суровый, не доведи Господь, тоже знал. Не мало людей без нужды послал на смерть. А тут ещё книжка у меня болталась старая, с 39-го года. В честь шестидесятилетия Сталина издана была. Богатая книжка. С фотографиями. Среди славословий всех его соратников был там и хвалебный текст за подписью Хруща. И фото — Никита со Сталиным. И так он преданно снизу заглядывает в лицо Сталину, так ластится, что кажется готов наизнанку вывернуться. А Сталин снисходительно улыбается и сверху на него смотрит. Потом уж догадался. Не желание восстановить справедливость, честное имя избитых людей заботило его. Не собирался он наказывать виновных и устранять условия, которые позволили произойти этой страшной трагедии, превзошедшей по своим масштабам гитлеровские злодеяния и не знавшей себе равных по лицемерию и цинизму. Просто подняться над Сталиным не мог он, так опустил его!
Стали появляться в санаториях удивительные отдыхающие и больные — реабилитированные бывшие командиры и политработники, кому удалось выжить. Со многими приходилось беседовать. Не всяк, правда, был откровенен. Но понял я одно — многие из них попали в положение, какое было у меня в 38-м на Литейном, да ни у кого не было такого алиби, как у меня. Честные люди чувствовали себя голыми посреди площади, оговаривали себя и других, и в лучшем случае, шли в лагеря на десятки лет, а то и к стенке. Тут ещё прочитал воспоминания генерала Горбатова, да и других товарищей. Веришь ли, Алёша, ночами не спал, терзала меня совесть. Ведь я тоже писал на людей представления в НКВД, то есть, попросту доносы!
Те, кто оговаривал своих товарищей, как бы искупили свою вину, так как казнились той же казнью, что и оговоренные. А я? Ведь я же в долгу перед теми несчастными! Как я могу дальше жить? Хотел даже повеситься или утопиться. Потом понял — не то. Скажут — свихнулся старик. И все дела.
В один прекрасный день, как сейчас помню, было это весной 63-го, взял билет на поезд Симферополь — Москва и подался в столицу. С Курского вокзала прямиком направился на площадь Ногина.
Добился на приём к начальнику отдела, который ведал партийными кадрами. «Так, мол, и так, — говорю, — виновен я. Нужно меня судить. Не могу дольше так жить!» — А он — хохочет, аж слеза его прошибла. Странно было видеть, как здоровый мордатый мужик так корчится, как будто что-то запретное подглядываешь. — «Ну, уморил, папаша! Значит хочешь, чтоб тебя осудили всенародно и к тому же показательно?!» — меня как-то передёрнуло от такой фамильярности. Вроде как не в отделе ЦК партии нахожусь, а в мелочной лавочке какого-нибудь нэпмана. Говорю ему — «Вы что же со мной так разговариваете? Что-то не припомню, чтобы я с вами гусей пас! Имейте хоть уважение к моему партийному стажу!» — а он — «Где ты видел, папаша, чтобы выживших из ума уважали? Да понимаешь ли ты, что говоришь? Это же всех, я подчёркиваю,
Прихожу через три дня. Принял. — «Что, не передумали? Настаиваете на своём?» — «Да», — отвечаю. — «Ну что ж, вот вам напрвление на медицинское освидетельствование. Таков порядок. А потом по заключению медицины, приступим к следствию. Товарищи из Ревизионной комиссии будут выделены. У подъезда через 10 минут вас будет ждать машина. Можете ею воспользоваться. Всё же вы — заслуженный человек. Водитель знает, куда вас доставить. Номер машины МОМ 01–13. До свидания».
Выхожу. Действительно, стоит у подъезда черная чайка с таким номером. Сажусь. — «Товарищ Правдин?» — спрашивает водитель. — «Я». — отвечаю. Поехали. Так я попал в знаменитый подмосковный дурдом, Алёша.
