Так на чём я остановился? Ах, да. Привёз, значит, меня водитель в диспансер. Подаю направление. Принимает сам главврач. Осмотрел, ощупал меня. — «Хороший у вас организм, — говорит, — Что же вас беспокоит? С чем обратились в ЦК?» — Рассказываю ему во всех подробностях о своих сомнениях и переживаниях. — «Понятно, — говорит, — Возбуждены? Ночами не спите?» — «Да», — отвечаю. А он — «Понятно, понятно. Не могу я вам разрешить в таком состоянии участвовать в следствии и суде. Слишком возбуждена ваша нервная система. Я бы вам посоветовал несколько повременить. Немного успокоиться, подлечиться, собраться с мыслями. Мы вам поможем. Это наш долг». — «Позвольте, — говорю, — да ведь я всю жизнь только тем и занимался, что возбуждал у людей нервную систему. Разве спокойный, невозбуждённый человек станет раздетый-разутый в грязь и холод класть даром железную дорогу с помощью ручных инструментов, как это делал Николай Островский? Или идти на таран? Ложиться на амбразуру дота? Прыгать под танк с гранатой в руке?» — «То — другое дело, — отвечает, — это экстремальные условия, временное перевозбуждение, из которого нормальный человек легко выходит. Когда человек длительное время не может выйти из такого состояния, нужно ему помочь. В этом и состоит наша задача. Я уверен, что вами двигали благородные порывы, когда вы принимали решение посетить ЦК. Но, мне кажется, успокоившись, вы пересмотрите свои намерения». — «Вы хотите сказать, что вся работа партии по пропаганде героизма в труде и в бою не что иное, как поддержание в массах состояния перевозбуждения, наркоза, что ли? А я при этом ненормальный, сумасшедший? Что-то не вижу логики, доктор». — «Гм-м… да, видите ли, вот вы говорите «ненормальный»… Понятие нормальности относительно. Нормой поведения человека в данном конкретном обществе, в данной конкретной исторической, экономической, общественной обстановке принимается поведение и образ мыслей абсолютного большинства, массы. Даже, если это массовый психоз.
Всегда, во все времена, во всех обстоятельствах, естественно, были индивидуумы, своим поведением и образом мышления отличающиеся от всех остальных. Их нервная система была либо заторможена по каким-либо причинам и регрессировала, либо наоборот, стимулирована, и такие индивидуумы либо превращались в скотов, либо видели, чувствовали острее, ярче, вобщем, имели своё видение мира и его понимание. Науке пока не известно, что вызывает такие аномалии. Во всяком случае, такое понимание мира свойственно учёным, художникам. И если они своими научными и художественными концепциями не мешают мирному, устоявшемуся существованию общества, в котором они живут, то на них смотрят, как на чудаков. Как только они пытаются своими открытиями вызвать общественный резонанс, нарушить состояние равновесия общества, они неизбежно квалифицируются как сумасшедшие, ненормальные. Потому что общество ещё не созрело для восприятия их идей или художественных взглядов и форм их выражения. Вы меня понимаете?» — спрашивает. — «Пока понятно». - отвечаю. — «Как по-вашему, нормальным человеком был Джордано Бруно?» — «Конечно!» — отвечаю. — «Да, с точки зрения нынешнего образованного человека. Но с точки зрения даже широко образованного человека того времени, не обладающего определённой фантазией, он был явно ненормальным. Хотя бы потому, что мыслил нестандартно и, тем более, что пришел к совершенно неприемлимым для того времени выводам. А его настойчивость привела его на костёр. Так что согласитесь, вам придётся остаться у нас на некоторое время. У нас хорошо. Приличное общество. Сами убедитесь. Вам не будет скучно. Небольшой курс лечения и, я думаю, вы избавитесь от навязчивой идеи показательного процесса. Вам нужен покой, покой и ещё раз покой».
Мне как-то стало всё равно. Я понял, что бессилен как-либо бороться с этой страшной машиной, которую сам создавал. Естественной реакцией была самозащита. Я почувствовал себя, как тогда, в 38-м, у следователя на Литейном. Только понял я, что на этот раз никакое алиби, никакие доводы мне не помогут. Я ушел в глухую защиту. Так я очутился в палате N 8.
В палате было восемь коек. Когда меня туда привели, на месте были только двое больных, которые сидя за столом, играли в шахматы. Меня это обстоятельство сразу успокоило. Они мельком посмотрели в мою сторону и продолжали играть. Санитар, сопровождавший меня, уважительно поздоровался с ними. Один из них был в годах, худощавый, чисто выбрит. Даже, можно сказать, ухоженый. Второй — молодой, лет тридцати.
Я осторожно присел на указанную мне койку. Шахматисты быстро окончили партию. Проиграл молодой. Но воспринял свой проигрыш спокойно, заметив, что если бы он поставил коня в другое место, катастрофы бы не случилось. И ничья была бы обеспечена. Старший согласился.
