Теперь, в эти критические дни, на всём фронте от Балтики до Черного моря в полной мере сказалась не просто ошибочная, но преступная политика тоталитарного централизованного руководства. Сначала административно-политическое руководство, а затем и армия, лишенные какого бы то ни было опозиционного мнения в результате ужасных репрессий 34-40-х годов, попали в руки никчемных, безграмотных людей. Красная Армия была отдана практически на откуп бывшим сослуживцам по 1-й Конной армии. Эти кавалерийские маршалы, чьими руками ещё три года назад подписывались смертные приговоры лучшим военным и политическим умам, имевшим своё мнение и умевшим его отстоять, в сущности остались вахмистрами и унтерами, получившие неограниченную власть, уверовавшими в свою героическую легендарность и непогрешимость в военных вопросах. Абсолютные военные и политические нули, они безоговорочно проводили в жизнь военно-политическую концепцию «великого вождя и учителя» — столкнуть лбами «империалистических хищников» — гитлеровскую Германию и лукавую Британскую империю, обескровить их, а потом победным маршем «освободить» Европу от проклятого рабства капитала. Это они были военными советниками в сентябре 39-го при заключении «Пакта о ненападении», и не упустили случая разделаться с ненавистной панской Польшей, посадившей пятно в 20-м году на их белоснежные ризы легендарных и непобедимых героев Гражданской войны. Они не понимали, что военная доктрина и новое вооружение, разработанное и поступавшее на вооружение армии, было делом тех, кого они осудили на смерть как «врагов народа», что реализация этой доктрины возможна только при обеспечении войск новой техникой, успешным её освоением и умелом использовании в боевой обстановке.
Полное отсутствие собственной мысли и мнения, абсолютное незнание действительного положения на театре военных действий, возможностей своих войск и войск наступающего противника, пронизывало все директивы фронтам и армиям, вступившим в войну.
По вине военного и политического руководства Красная Армия в первые дни понесла столь ужасающие потери в танках и авиации, с помощью которых можно было не только противостоять, но нанести поражение противнику уже в приграничных сражениях. Это самое руководство в страхе нарушить политическую концепцию «вождя» и организовало фактор внезапности, за который пришлось расплачиваться своей кровью, слезами, жизнями, потерей гигантских материальных ценностей миллионам людей на фронтах, в тылу, на оккупированной территории.
И теперь, в эти страшные сентябрьские дни, гигантские клещи танковых армад, сначала отрезали весь Юго-Западный фронт, соединившись у Лохвицы, а затем, раскроив на мелкие части армии Юго-Западного фронта, частью уничтожили, частью пленили, частью рассеяли их остатки вместе с его руководством.
Впереди будут ещё долгие дни, месяцы и годы страшной войны. Уйдут в небытие кавалерийские маршалы, вырастут новые полководцы. В голоде, холоде на Урале и в Сибири будут ковать для новой Красной Армии танки, пушки, самолёты старики, дети, женщины, исправляя ошибки и просчёты бездумных военно-политических щукарей, так и не признавших в громе будущих победных литавров своей вины.
Пройдут годы, десятилетия, вырастут новые поколения, но не будут названы истинные виновники одной из самых страшных страниц российской истории. В угоду политическим временщикам «историки» будут «раскрывать новые страницы» истории этой ужасной войны, объявляя героями тех, кто преступно бросал войска на произвол судьбы, организовывал мифическую многомесячную героическую оборону там, где противник не наступал, преподносить частные тактические операции, как величайшие сражения, повлиявшие на ход войны.
Во вторник 30 сентября Алёша подъехал к крайним домам на южной окраине Киева — Демиевке. Он оставил лошадь и двуколку на попечение старого инвалида в одном из последних домов на Китаевской улице и пошел в центр мимо кондитерской фабрики и старого трамвайного депо, вдоль длинной Большой Васильковской.
Город был пуст и насторожен. Лёгкий осенний ветер гнал по тротуарам и мостовым бумажный мусор. Листья каштанов, подёрнутые первой осенней ржавчиной, тихо шелестели. Рыжие колючие коробочки роняли блестящие карие шары плодов, раскатывавшихся среди битого стекла витрин ограбленных магазинов. На улицах встречались редкие прохожие в расшитых украинских рубахах. Дважды Алёшу останавливали патрули полицейских в черных картузиках западного покроя с белыми повязками на рукавах. Разговаривали они на украинском языке с западным акцентом. Подозрительно осматривали Алёшу. Старая домотканая дедова рубаха с вышивкой и хорошая украинская речь охлаждали их подозрительность. Алёша шел домой от деда, у которого гостил в Каневе. Ранен был во время бомбёжки ещё в июне. Да и вообще, лишних вопросов они не задавали, отпуская его с миром. Алёша вступал с ними в беседу из любопытства, вполне осознавая, что в состоянии не дать себя в обиду.
